Спустив ноги с койки, я принялся одеваться быстро, без суеты, заученными движениями. Сапоги, штаны, рубашка, панцирь: взамен погибшего Костедрева теперь была кираса из Сумеречной стали, перекованная из доспехов двух погибших в казино гвардейцев. Перевязь с Фимбулвинтером висела на стуле, и клинок, едва я взялся за рукоять, отозвался знакомым холодком, пробежавшим по пальцам к локтю. Застегнув ножны на поясе, я обратился к Скальду.

Подъём, бездельник. Лети на север. Мне нужны глаза в небе.

Ответ пришёл мгновенно, недовольный и скрипучий.

«Ну конечно! — ворон, устроившийся на чердаке резиденции, взъерошился так, что я ощутил это через связь. — Среди ночи, в мороз, который превращает мои великолепные перья в ледяное крошево! Ты знаешь, какая температура за окном? Мои крылышки обледенеют, и тогда я упаду на землю, как камень, и разобьюсь, и ты будешь рыдать на моих похоронах, а будет поздно! Так-то!»

Фамильяр мой обладал мощным магическим даром, интеллектом учёного и темпераментом базарной торговки, но третье качество, увы, проявлялось чаще остальных.

Скальд! — почти рявкнул я. — Ты не уступаешь в магии Магистру. Кончай прибедняться! Ты прекрасно знаешь, как себя обогреть.

Ворон издал мысленный звук, отдалённо напоминавший оскорблённое фырканье.

«Знаю. Ещё знаю, что последний раз орешки мне давали позавчера, а кристалл Эссенции — вообще на прошлой неделе. При таком отношении к ценнейшему фамильяру на всём белом свете немудрено, что я простужен, голоден и морально раздавлен. Летим, конечно. Куда деваться от тебя. Тиран… И… И самодур, во!»

Ворон искренне считал, что вселенная задолжала ему орешков, кристаллов и персонального слугу, и каждый день без всего перечисленного воспринимал как личное оскорбление.

Где-то наверху хлопнули крылья, и тёмный силуэт скользнул в ночное небо, растворившись на фоне дыма и облаков. Встав у окна, я закрыл глаза, переключаясь на зрение фамильяра, и сверху развернулся мир: чёрная равнина, расчерченная тлеющими полосами выгоревшего леса, мёрзлая земля, покрытая коркой льда и сажи, и дальше, за километрами мёртвого пространства, где ещё утром стоял густой лес, развалины казино.

С каждой секундой Скальд набирал высоту, и картинка раскрывалась в панораму.

Со стороны Чёрного Вигвама, через выжженные пустоши, по равнине ползло нечто, от чего кровь застыла в жилах. Мёртвое море некроплоти, маслянистое и бескрайнее, затопившее пространство от горизонта до горизонта: тысячи Трухляков, сотни Стриг, десятки Жнецов, суставчатые лапы которых мелькали в предрассветной тьме. Единая масса, а за ней, возвышаясь над ордой мертвецов, шагал сам Хлад.

К Детройту ступал Абсолют. Лично, во главе всего, что у него осталось.

Заложив вираж, Скальд дал мне охватить масштаб целиком. На километры растянулась армия Бездушных, задние ряды тонули в темноте, аура холода, окутывавшая тварь, стелилась по земле белёсым туманом, обращая сажу и грязь в ледяную корку.

Хлад шёл на штурм.

В ту же секунду ночную тишину разорвали ревуны. Один за другим, сектор за сектором, они взвыли по всему периметру стен, и протяжный вой затопил город, отражаясь от камня и стекла, заползая в каждую щель и каждый дом.

Армия Бездушных шла на Детройт по всему периметру одновременно. Не зондирование, не прощупывание слабых участков — полноценный генеральный штурм. В штабном зале работала Живая картография князя Платонова, заклинание, запущенное в прошлые сутки и с тех пор непрерывно питаемое кристаллами Эссенции. Над каменной плитой стола застыл миниатюрный рельеф Бастиона и его окрестностей: стены, башни, кварталы, руины пригородов поднимались из текучего камня с точностью до отдельного здания, а по поверхности ползли металлические фигурки, собранные из мельчайших частиц железа и меди. Серебристые точки защитников рассыпались по периметру стен и внутренним позициям, а навстречу им с четырёх сторон надвигались тёмные скопления, обозначавшие Бездушных. Эта карта позволяла командованию видеть поле целиком, перебрасывать резервы и координировать огонь, и сейчас она показывала то, чего все ждали и боялись. Десятки тысяч Трухляков волнами, сотни Стриг, десятки Жнецов. Хлад бросил всё, что у него осталось после потери части армии. Лишь стаи Летунов в тёмном небе, лишённые прямого контакта с землёй, избежали пристального внимания созданного заклинанием артефакта.

Гаубицы заговорили первыми. Орудийные стволы, спрятанные за внутренним контуром стен, выбросили снаряды в ночное небо, и через пять секунд далеко за периметром полыхнули разрывы. Миномётные батареи подключились с задержкой в полминуты, накрывая навесным огнём дальние подступы, а башенные турели на зубцах стен принялись бить прицельно по подступающим врагам. РСЗО, расположенные на внутренних площадках, дали залп реактивными снарядами веером, и зажигательная начинка расцвела над равниной полудюжиной оранжевых клякс.

Снаряды ещё летели к цели, а Хлад уже ждал именно этого.

Абсолют, отступивший всего на километр от своего логова и державшийся далеко позади своей армии, качнулся на суставчатых конечностях, раскинул три пары рук и выбросил волну холода. Она пронеслась по воздуху невидимой стеной, преломляя лунный свет, наперерез летящим снарядам. Гаубичные болванки взорвались в воздухе, не долетев до цели, осыпав равнину бесполезными осколками. Миномётные мины замерзали на восходящей траектории и безвредно падали вниз, как камни, зарываясь в ледяную корку грунта. Реактивные снаряды РСЗО, разогнавшиеся до скорости, которая в обычных условиях не оставляла Бездушным шансов, влетели в полосу абсолютного нуля и лопнули, едва рассеяв горючую смесь по промёрзшему воздуху.

Из выпущенных снарядов цели достигла примерно шестая часть. Те, что прорвались через заслон холода, рванули среди масс Трухляков, разбрасывая мёрзлую некроплоть десятками тел. Лишённые прикрытия выгоревшего леса, твари несли ощутимые потери на открытом пространстве, и вспышки взрывов вырывали из темноты колонну за колонной: тысячи ковыляющих, бегущих, ползущих силуэтов, от горизонта до горизонта. Ощутимый урон, если смотреть по абсолютным числам, и ничтожный в пропорции.

В этот момент с неба упали Летуны. Сотни тёмных крылатых силуэтов, паривших на такой высоте, что обычные дозорные не различили бы их даже в ясный полдень. Хлад держал их там, терпеливо, как охотник, выпустивший охотничьих соколов, и дождался, пока люди раскроют позиции своей артиллерии. Каждая орудийная вспышка обозначила себя на ночном ландшафте столбом огня и дыма, и Абсолют прочитал эту карту безошибочно.

В уравнении войны с людьми имелась уязвимая переменная. Их оружие извергало пламя и смерть с расстояний, на которых ни одна Стрига не сумела бы достать цель; их стены высоки, рунные контуры барьера горели день и ночь, и каждый подступ обложен минами, засеками и ловушками. Оружие страшно, и в нём заключена сила, способная перемолоть целую армию. Слабое звено — сами люди. Мягкие, уязвимые к холоду, гибнущие от единственного удара когтей. Их оружие нужно заряжать, чистить, наводить вручную. Уничтожь расчёт — и железная труба становится мёртвым грузом.

Летуны сложили крылья и ринулись вниз. Тысячи крылатых тварей самых разных форм и размеров, бывших при жизни различными птицами или даже людьми, с серповидными когтями и зубастыми мордами, падали на город. Стремительные силуэты целились прямо в орудийные площадки, в расчёты гаубиц, в миномётные окопы, в развёрнутые на внутренних дворах установки РСЗО.

Барьер-купол над Бастионом, однако, держался. Летуны врезались в полупрозрачную поверхность, и каждое столкновение отозвалось коротким мерцанием рунных контуров в точке удара. Тысячи тварей бились о купол, как мотыльки о раскалённую лампу, и всё новые подлетали, скребли когтями, сцеплялись цепочками, пытаясь продавить барьер совокупным весом. Снизу зрелище напоминало дождь из чёрных теней, бесконечный и безмозглый, и на каждого часового, задравшего голову, смотрели сотни мёртвых морд, прижавшихся к внутренней стороне барьера, словно лица, расплющенные о стекло.