В голосе звучала ирония. И вызов.

За столом стало тихо. Все поняли, что произошло. Провокация, не враждебная, а профессиональная, от чего, впрочем, не менее серьёзная.

Я не ответил сразу. Выдержал паузу, глядя Архимагистру в глаза, и увидел в них то, что уже подмечал весь вечер: голод человека, всю жизнь искавшего равного и не находившего.

— Полагаю, нам ещё представится случай это проверить, — сказал я.

Велеславский чуть наклонил голову, принимая ответ к сведению. Больше за ужином он не произнёс ни слова.

Вскоре Арбитры разошлись. Герсдорф коротко поблагодарила за ужин, встала из-за стола, и остальные потянулись следом. Через пять минут за столом остались свои: мои спутники, Бёрк, Эстлунд и Хольгерссон.

Вечер исподволь обернулся попойкой. Фляги двинулись по рукам, и Евсей вытащил из-под стула ещё одну, с жидкостью, от которой у Торвальда после первого же глотка запылал нос.

Народ праздновал то, что уцелел в такой переделке, где ставки на выживание, если начистоту, были паршивыми. Голоса окрепли, раскрепостились, и хохот вспыхивал всё чаще.

Торвальд Эстлунд, побагровевший от выпитого и общего куража, ударился в байку о венчании двоюродного брата в Бергене. Кто-то набрался раньше срока, родня сцепилась, жениха опрокинули в фонтан прямо в парадном мундире, а невеста преследовала свёкра, размахивая подносом.

— У нас на этот счёт пословица имеется, — хмыкнул Федот, утирая губы рукавом. — «Какая же русская свадьба без драки?»

Грянул хохот. Бьёрн и Торвальд ржали не стесняясь, гвардейцы зашлись, и даже Бёрк, серый от истощения, криво ухмыльнулся. Сигурд подхватил эстафету, выложив историю о шведском торжестве, где четверо братьев жениха затеяли состязание по метанию топоров и один угодил прямиком в оркестр. Слава богу, что целью стал не какой-то там тощий скрипач, а нормальный дородный барабанщик, которого и спас собственный инструмент.

Василиса обернулась ко мне.

— У тебя же тоже была история, — бросила она, щёлкнув пальцами, силясь выудить воспоминание. — Ты рассказывал. Младший брат попытался перепрыгнуть через весь стол с кубком в руках, не расплескав. Зацепился за скамью, упал, опрокинул стол.

За столом засмеялись. Гвардейцы переглянулись: у Прохора Платонова известных братьев не имелось, только двоюродный, но тот старше. Я отмахнулся.

— Друг молодости, которого я звал братом, — ответил я на незаданный вопрос. — Давнишняя история.

Сигурд поднял кружку.

— За братьев, — выговорил он, и голос его на мгновение дал трещину, ведь у него их было двое, хотя один погиб.

Все подняли.

Прошло несколько секунд, и тосты затихли, прежде чем я повернул голову и только тогда заметил. Пожарский в углу сидел неподвижно, кружка с чаем замерла у губ, взгляд упёрся в столешницу. Лицо было мрачным и каменным, а в глазах стояла влага — не слёзы по щекам, но влага.

— Стефан?

Тот медленно поднял на меня глаза, и только блеск в них выдавал то, что мне не показалось. Учитывая, что по словам самого Пожарского старший его брат погиб в шестнадцать, в перестрелке банд, немудрено, что это обсуждение вызвало не самые приятные воспоминания.

— Извините, — проговорил он сипло. — Чай горячий. Обжёгся.

Встав, он кивнул присутствующим и вышел за дверь.

За столом повисло короткое молчание. Потом кто-то продолжил разговор, и момент утонул в общем гуле.

Этой ночью я впервые спал спокойно, не ожидая сигнала тревоги, и отдохнул великолепно.

Утро началось с неожиданной новости.

В проёме возник вестовой, молоденький детройтский солдат с багровым от бега лицом.

— Князь Платонов! К воротам Бастиона подъехал конвой! Прибыло подкрепление!

Выслушав его, я позволил себе кривую ухмылку. Основные бои уже отгремели, стены залатаны, Хлад отброшен, и аккурат теперь, когда худшее миновало, на горизонте объявились «помощники».

— Кавалерия пришла, как всегда, вовремя, — произнёс я, и ухмылка моя стала шире.

Ворота Детройта я увидел задолго до того, как дошёл до них, потому что послал вперёд себя Скальда, который показал скопление людей у внешнего периметра. Я насчитал не меньше сорока единиц транспорта, в основном тяжёлых грузовиков, двигающихся колонной по дороге с юга.

Утро одиннадцатого дня выдалось пасмурным, тяжёлое небо висело над городом рваными пластами свинцовых облаков, и ветер нёс мелкую ледяную крупу, которая секла лицо. Я стоял у ворот, опираясь на Фимбулвинтер в ножнах, и рёбра напомнили о себе при каждом вдохе, но ноги держали, и голова соображала, а большего от своего тела я сейчас и не требовал.

Конвой вполз в ворота тяжело, как раненый зверь, добравшийся до логова. Бронированный головной грузовик с пулемётной турелью на крыше, был испещрён вмятинами и царапинами, лобовое стекло покрыто трещинами, а передний бампер забрызган чёрной жижей, в которой я без труда опознал остатки некроплоти. Следом втягивались грузовики с изодранными тентами, тягач с гружёным прицепом, ещё один тягач, у которого левое зеркало болталось на соплях, и замыкающий бронетранспортёр, чья корма была обуглена до черноты и ещё воняла палёной резиной.

От одного взгляда на колонну становилось ясно, что конвой пробивался с боем: борта в бурых подтёках, из-под тентов проглядывали серые от недосыпа физиономии с перебинтованными головами, а водитель головной машины, заглушив мотор, привалился лбом к рулю и так замер, не шевелясь.

Василиса появилась первой, ступая так, чтобы не дёргать рану, но спину держала ровно, а зелёные глаза шарили по колонне, пересчитывая людей, технику и повреждения. Следом подошёл Сигурд, молча встал слева от меня, заложив здоровую руку за пояс. Дитрих, как всегда, занял место справа и чуть позади, и если бы не лёгкий прищур, с которым он разглядывал прибывших, его можно было бы принять за каменное изваяние.

Из кабины второго грузовика выбрался человек, отряхнулся, недовольно огляделся и направился к нам. При виде него Василису буквально перекосило. Губы её стянулись в нитку, подбородок дёрнулся вверх, а в прищуре мелькнуло выражение, с которым надкусывают лимон и дожёвывают из чистого упрямства.

Граф Герасим Павлович Строганов выглядел паршиво. Мужчина за пятьдесят, обычно поджарый и подтянутый, с военной выправкой и глубоко посаженными глазами цвета мокрого сланца, сейчас напоминал человека, которого пару суток трясли в кузове, кормили жёстким сухпайком и не давали спать. Что, вероятно, и произошло.

Есть особый вид страдания, доступный только аристократу, вынужденному терпеть бытовые неудобства. Обычный солдат просто устаёт. Аристократ устаёт и при этом чувствует, что мироздание лично ему нанесло оскорбление.

Седина на висках графа казалась гуще, тяжёлый подбородок зарос неопрятной щетиной, а летний дорожный сюртук, в котором он, очевидно, выехал из Нового Амстердама, был совершенно не рассчитан на мороз, царивший в зоне влияния Хлада. Криоманту, впрочем, обычная стужа была нипочём, но стужа Хлада обычной не являлась, и я видел по лёгкому подрагиванию воздуха вокруг Строганова, что граф тратит резерв на защиту от некроэнергетического холода. Судя по стиснутым зубам, необходимость жечь энергию просто на то, чтобы стоять и не мёрзнуть, бесила его особенно.

Следом из того же грузовика выбрался второй мужчина, и лицо Василисы скисло окончательно.

— Чёртов Шуйский! — прошипела сквозь стиснутые зубы. — И он тут!

Это позволило мне сопоставить известную личность с неизвестной доселе внешностью. Граф Шуйский Ярослав Матвеевич оказался молодым человеком лет двадцати семи, весьма смазливым. Высокий, русоволосый, с правильными чертами лица, которые портили только тёмные круги под глазами и общее выражение человека, мечтающего оказаться в любом другом месте на Земле. Голицына как-то обмолвилась, что её отец, подыскивая дочери женихов, рассматривал в том числе этого наследника Шуйских. Судя по дару, Аэромант, Магистр первой, нет, второй ступени. Он спрыгнул на мостовую, поморщился от холода, подтянул ворот фирменной кожаной куртки и оглядел руины вокруг себя с такой тоской, будто его приговорили, а не командировали.