— Синеус! — выдохнул я, и голос мой был хриплым и ломким, но мне было плевать на это. — Как же я рад!!

Человек в моих руках не шевелился. Стоял, зажатый в тисках объятий, и не мог поверить в то, что происходило. Я чувствовал его дрожь, быстрые рваные удары его сердца, как у загнанного зверя.

— Ты… ты не винишь меня в том… том, что я предал тебя? — голос его был хриплым и тонким, и в нём звучало что-то детское, какое-то отчаянное непонимание.

Отстранив его на вытянутые руки и стиснув его голову с двух сторон, я глянул ему в глаза:

— Синеус, заткнись. Заткнись и слушай. Ты — мой брат. Три года в этом мире я жил с тем, что мой младший брат погиб, потому что я послал его туда, куда должен был пойти сам. Ты хочешь поговорить со мной о вине?.. И если ты думаешь, что я проснулся после недельной комы для того, чтобы тебя убить, то ты ещё тупее, чем я помню. Всё, что случилось с нашим родом — вина Бездушных и только их. А теперь не мели больше чушь и расскажи всё.

Синеус смотрел на меня, и выражение его лица менялось медленно: от недоверия к потрясению, от потрясения к чему-то, чему я не знал названия, потому что слово «надежда» было слишком мелким для того, что стояло в его глазах.

Он открыл рот, чтобы заговорить, и в этот момент Василиса проснулась.

Княжна села на диване, моргая сонными глазами, и её взгляд медленно сфокусировался на двух мужчинах, стоящих посреди палаты — на моей безумной улыбке, на мокром от слёз лице Пожарского, на Фимбулвинтере, валяющемся на полу.

Зевнув, Василиса поднялась, подошла и обхватила меня, прижавшись щекой к моей груди. Брат сделал шаг назад, давая ей место, и торопливо вытер глаза тыльной стороной ладони.

— Наконец-то, — пробормотала Голицына, не разжимая рук. — Я уже думала, ты решил проспать до Нового года.

Потом она подняла голову и уставилась на Пожарского. Зелёные глаза прищурились.

— Рассказал уже?

— О чём? — я перевёл взгляд с неё на Синеуса и обратно.

Княжна отпустила меня и скрестила руки на груди. Лицо её сделалось хмурым.

— Кто-то украл кристалл из Абсолюта.