— Я не хочу просить ни о чем, — произносит она, — кроме одного, Лици. Обещай мне, что никто не причинит вреда нашему сыну. Что ты защитишь нас.

— Обещаю, — твердо говорит он.

Она улыбается. Ресницы мокрые, глаза туманные.

— Я буду верить, — шепчет она, — что где-то есть альтернативная реальность, мой Лици. Где Рудольф согласился. Где мы с тобой остались женаты. Где наш ребенок вырос на наших глазах.

Он не выдерживает — слеза все же катится по щеке. Они вновь прижимаются друг к другу. Слишком быстро бегут секунды, как будто часы ускоряются.

Открывается дверь. Взрослые замирают на пороге.

Луциус не может отпустить ее, его начинает трясти — и тогда Шарлотта со всхлипом проводит губами по его губам.

— Я люблю тебя, — едва слышно шепчет она.

— Я всегда буду любить тебя, — глухо отзывается он, сжимая ее еще сильнее, но Лотта с усилием отрывает его руки от себя — и делает шаг назад. Лицо ее такое белое, будто она сейчас умрет, но она делает еще шаг и еще. Обходит кресло и вцепляется в его спинку. Все, на что его хватает — оставаться на месте.

— Будь хорошим мужем Лене, — говорит она тихо. — Не обижай ее, Лици. Она не виновата в том, что сделали с нами.

Он не понимает, зачем она говорит о Лене. Он вообще с трудом понимает смысл ее слов.

С этого момента они не прикасаются друг к другу. Их разводят через полчаса — старый служитель в семейной часовне в Глоринтийском дворце. Он смотрит тяжело, но не говорит ни слова против. Только браслет с Лоттиного запястья никак не хочет сниматься. И его приходится ломать…

… — После этого мы не виделись, — говорил Луциус Инландер, и голос его скрипел. — На следующий день Лотта вышла замуж за Джона Кембритча. Не знаю, что чувствовала она… я сходил с ума. Я не понимал, почему не вмешался Инлий… да, я знаю, что у него лимит на вмешательство в дела людей. Это я сейчас понимаю, почему. Ему нужно, чтобы мы были взрослыми, чтобы сами принимали решения, даже ошибочные, сами отвечали за них. Мой отец держал меня на ментальной привязи, потому что боялся, что я сломаю все его запреты и натворю дел. Всем нам отец поставил блоки на рассказ о том, что произошло. Но я оказался не только предателем, но и лжецом, Люк. Я обещал ей защитить тебя. — Бывший король откинул голову на кресло. — И соврал. И этого она не смогла мне простить.

Уже через пять дней стало понятно, что в твоей ауре проявляются инландеровские знаки. Да, медленнее, чем должны были бы, и поэтому никто не знал, как в результате сформируется твоя аура — разовьешься ты в истинного наследника, останешься на уровне среднего белого аристократа или станешь слабым Дармонширом с ограниченной белой кровью, как бастард. И это было гигантской проблемой, потому что пойди развитие по первому пути, рано или поздно ты бы попался на глаза тому, кто умеет видеть ауры. Или при обороте при половом созревании тебя бы почувствовал Рудольф и связал бы со старой историей, и твоя жизнь была бы в опасности.

Я лихорадочно искал решение. Искал и мой отец. Мы оба знали, что если заставим Лотту идти на аборт, отец-Инлий не простит нас никогда, да еще и гнев Матери-воды навлечем на наш род. Да и без этого… клянусь, я бы не допустил, не допустил бы! И тогда Кристофер Дармоншир предложил обратиться к одному из сильнейших магов мира, Чернышу Данзану Оюновичу, институт которого располагался на территории Дармоншира, и с которым они приятельствовали. Черныш тогда разрабатывал методику переноса ауры с одного живого существа на другое… и он согласился. Не за деньги, нет. Он согласился как экспериментатор и был так доволен, что пошел и на ментальный запрет после процедуры. Но предупредил, что наложение аур может изменить характер человека, усложнить ему жизнь. И что на людях он это еще не пробовал.

И я, Люк, — Луциус Инландер посмотрел на Люка, — согласился на это. Посчитал, что лучше так, чем подвергнуть тебя риску быть убитым. И… я не нашел в себе сил сказать ей об этом лично. Это сделал мой отец. Это одна из немногих вещей, — он отпил из бокала, — за которые мне стыдно, Люк.

Тебе прямо в утробе матери приживили слепок ауры Джона Кембритча, — продолжал Луциус. — И я не знаю, что мы бы делали, если бы это не помогло… возможно, Лотте пришлось бы уехать на острова или на другой конец материка. Но твой инландеровский свет в течение нескольких дней погас, и твоя аура стала развиваться так, будто ты настоящий сын Джона Кембритча. Потом… много лет спустя я узнал, что после того, как ты родился, Чернышу пришлось делать второе закрепление ауры Кембритча на тебе. Потому что опять начала пробиваться твоя суть… но второй раз оказался удачным и окончательным.

Мой отец поставил на всех участников второй сильнейший ментальный запрет. Никто не мог озвучивать то, что твой отец — я, и что с тобой сделали. Даже при мысли о том, чтобы сказать это, начинало ломить голову, немел язык, а произнесение вслух повлекло бы смерть. Как видишь, — он тяжело усмехнулся, — даже я смог рассказать об этом только сейчас. И то… я говорю это не тебе. Я говорю в пустоту, говорю двум хранительницам, которые никогда не отдадут секреты семьи кому-то, кто не имеет на это права. Не знаю, смог бы я даже сейчас сказать тебе все лично, Люк.

Знаешь, — он вновь закурил, — Лотта потом, совсем недавно, рассказала мне, каково ей было после расставания со мной. Тяжело, Люк. Но она, выйдя за Кембритча, ни разу не искала со мной встречи. Она ложилась с ним в постель и была тебе лучшей матерью, а ему — верной женой. Да, твой дед оговорил перед заключением брака, что она, ты и ее будущие дети будут жить в графстве Мелисент, а твой отец, делая карьеру в Рудлоге, будет навещать вас не чаще раза в неделю. Но ей все равно было нелегко… и во всем виноват я, Люк. Твоя мать — святая, я не стою и мизинца ее. Не знаю, за что она меня любит, — он покачал головой. — Почему она может все еще любить.

Я подыхал без нее. Мне казалось, что у меня вырвали сердце, и я умирал каждую секунду своей жизни. И отец, беспокоясь о моем душевном здоровье, насильно сделал то, что обещал. Он заставил меня все забыть, Люк. И уже через две недели после событий я танцевал на балу с Магдаленой Блакори, приветствовал ее отца и был уверен, что провел последние месяцы на борту военного судна, а малышка Лотти счастливо, хоть и слегка внезапно вышла замуж, сделалась затворницей и навещать ее, чтобы не смущать, не надо.

Рудольф Блакори умер через два года после всех событий и через полтора года после моей свадьбы, Люк. Конечно, ее ускорили… Всего два года… — голос его дрогнул, и бывший король с усилием потер глаза большим и указательным пальцем, — и я мог бы прожить жизнь с твоей матерью. Но уже ничего нельзя было сделать, Лена была уже на позднем сроке беременна Леннардом… если бы я знал тогда… Не знаю, поднялась бы у Рудольфа рука убить тебя, если бы у тебя оставалась аура Инландеров. Не знаю, Люк. Может быть, и нужно было ему сказать? Может быть, это бы все же пробудило в его сердце милосердие?

Я женился на Лене. Я был хорошим наследником и сыном. Я относился к ней с уважением и исправно посещал ее спальню. Только мне было недостаточно, не было мне покоя, и я менял женщин одна за другой, словно искал что-то или кого-то… это я уже потом понял. Когда отец умер.

Я вспомнил все, когда он умер. Никто другой после стирания памяти бы не вспомнил… но все же кровь Инлия во мне сильна и восстановила мою память, когда влияние отца исчезло. Леннарду тогда было пятнадцать, а тебе, Люк — девятнадцать лет. Я вспомнил, но прошло девятнадцать лет. Я вспомнил, и вернулась боль в сердце, но словно похороненная под толщей океана.

Я позвонил ей, Люк. Я знал, что нельзя этого делать, но я позвонил. «Я вспомнил, Лотти», — сказал я.

— Не надо, Луциус, — только и ответила она. — Не звони мне. Не надо. Все в прошлом, я счастлива.

Король стряхнул сигарету и усмехнулся с нежностью:

— Она всегда была разумнее меня, моя Лотти. Всегда.

Я не хотел думать о ней и тебе, Люк. Но не получалось — твое имя в какой-то момент стало мелькать во всех газетах, во всех новостях. Я смотрел на тебя в газетах и видел свои и ее черты. Я ходил на стадионы и смотрел на тебя на болидах — и видел ауру Кембритча и совершенно мою тягу к скорости. Я наблюдал скандалы с твоим участием. Видел, как ты катишься на дно. Как твой взлет сменяется саморазрушением. Я заставлял прессу заминать твои проступки, убирал публикации — но не всегда была возможность делать это незаметно, Люк.