Люк это помнил, но слушал с интересом.
— Форштадт был слишком велик, чтобы его взять одним походом, слишком богат, чтобы не обращать на него внимания, и его оставляли на потом. Хотя чего стоило кому-то одному взять его, пока второй был отвлечен на северном или южном направлении, я не знаю, — проворчал Луциус, и это было весьма непочтительно к предкам. — Рудлог не трогал Форштадт только потому, что с их стороны, на границе с Севером, оставались значительные выработки и железа, и известняка, и опалов, им хватало с лихвой. Но оба Белых дома понимали, что стоит промедлить, и если Форштадт не попадет под Стену Белых королей, то скоро его будет огораживать Стена Красных. Значит, он должен был попасть под чье-то покровительство, войти в чей-то состав.
Луциус вновь с наслаждением затянулся и выпустил дым, похожий сейчас на суховатого экстравагантного лектора, выступающего для единственного ученика.
— Понятно, что и Блакори, и Инландеры помнили наказ нашего отца, Люк. Оба дома постоянно бывали друг у друга в гостях, породнились десятки раз, и кто чей племянник, а кто чей сколько раз кузен не разобрать уже было. Хорошо, что близкородственное скрещивание не бьет по потомкам богов, — он усмехнулся. — Можно сказать, это стало традицией… да и твоя мать ведь моя кузина… но вернусь к делу. Несмотря на это, люди всегда остаются людьми со всеми их страстями. Мы все несовершенны. Блакори всегда ощущали себя младшим братом. И им это не нравилось. Инландеры всегда вели себя как великодушный старший брат, который и прижать может, если вдруг младший сделал что не так. И нам не нравилось, когда у младшего вдруг оказывалось свое мнение. Да и невозможно быть правителем страны и не конкурировать с другими правителями и другими странами. Всегда будет напряженность, когда кто-то получит контракт с международной компанией, а кто-то нет, кто-то раньше откроет технологию, которая разрабатывалась у тебя, кто-то украдет твои разработки… А если вы еще и производите почти одно и то же…
Люк тяжело подумал, что это ждет и его детей, и что отец-Инлий, да простит он его за дерзость, если все же он короновал Люка сам, ничему не учится. Чего стоило просто тогда создать единое государство и уничтожить саму возможность конкуренции?
— Нас спасало то, — продолжал говорить Луциус, — что Блакория из-за географических особенностей — преимущественно индустриальная страна, страна-добытчик ресурсов, а Инляндия — аграрная. Но были и отрасли, где мы конкурировали — например, экспорт корнеплодов, рыбы и морепродуктов, древесины… Пока речь шла о традиционных ресурсах, конкуренция воспринималась нормально, кто-то выигрывал, кто-то уступал, и соблюдался баланс. Хотя напряженность из-за дисбаланса младший-старший все равно росла. Но вот в один момент обе наши страны обратили взор на Форштадт. И уступить никто не захотел. Мы — потому что старшие. Они — потому что им надоело быть младшими.
Он вновь помолчал, глотая дым. За окном снег падал мягко, ласково.
— Первые переговоры о статусе Форштадта прошли около сотни лет назад, — проговорил Луциус. — Блакория настаивала, что он должен отойти к ней, так как она индустриальная страна, а Форштадт — это скалы и шахты. Инляндия настаивала, что он должен отойти к ней, потому что у Блакории и так достаточно ресурсов. Поделить пополам не получалось никак, потому что железо и опалы там расположены вкраплениями, разведанными только частично, и каждый боялся, что отдаст землю, где опалов будет в десятки раз больше, чем останется у них. Максимум, на который они договорились — совместные разработки.
«Не помню, участвовал ли в переговорах Форштадт», — подумалось Люку.
— Форштадт, как ты понимаешь, — Луциус усмехнулся, словно из прошлого услышав его мысли, хотя они были навеяны самой логикой рассказа, — никто не спрашивал. Хотя пропаганда, конечно, велась обеими странами, и довела до того, что половина форштадцев хотела в Инляндию, половина — в Блакорию. То, что никто не даст им остаться независимыми, все понимали. Но зря их не принимали во внимание. Потому что тогдашний князь Форштадтский, прадед нашей Дианы, понимая, что его съедят, затеял свою игру. И начал играть на две стороны. Я его понимаю: он интригами своими максимально выторговал время независимости своему княжеству. Я им даже где-то восхищаюсь, — Луциус вытянул из пачки новую сигарету, — умнейший был человек. К сожалению. Он встречался то с одним королем, то с другим, каждому говорил, что хотел бы войти в состав его страны, но повторить публично это не рискнет, потому что боится за свою жизнь. Он продавал Инляндии одну шахту и тут же, соседнюю, продавал Блакории. Он выдал свою старшую дочь за младшего блакорийского принца, а младшую — за инляндского наследника, моего деда. И так как кровь князей Форштадтских сильно разбавлена простой кровью, этот брак, ослабляющий кровь Инландеров, случился только потому, что негласно предполагал переход Форштадта под руку Инляндии.
Постепенно земля Форштадта становилась похожа на лоскутное одеяло, где смешивалось инляндское и блакорийское присутствие, и при этом больше половины добычи оставалось княжеству, и долю за пользование шахтами оно получало значительную. Обе страны отправили туда свои войска, как ты понимаешь, для охраны шахт. И так это тянулось, пока сорок пять лет назад старый князь, доживший до ста десяти лет в весьма бодром состоянии ума, не умер.
Новым князем стал его сын. Поглупее, пожиже. Мой дед решил, что это хорошее время решить территориальный вопрос, который попил уже очень много крови дипломатам и заявил право на Форштадт на том основании, что он король, женат на младшей княжне Форштадтской, и логично, если княжество войдет в Инляндию в королевские земли. Так-то он был прав, — задумчиво проговорил Луциус, — а если бы женился на старшей дочери бывшего князя, то тут и оспаривать было бы нечего, несмотря на имеющегося наследника Форштадта. Но отошедший в мир иной старый князь нарочно путал карты, и Блакори заявили, что пусть на старшей дочери женат не наследник, а их второй принц, но зато на старшей, а значит права на земли у них больше. А Инляндия в ответ вспомнила, что трон Блакори — временный, до возвращения наследника Гёттенхольд. И потому зачем отдавать Форштадт стране, которая потом будет принадлежать Жрецу, а не Белому. Нет-нет, Блакория должна уступить.
Люк слушал, слегка обалдевая, потому что в голове его все еще никак не стыковалась Форштадская война и то, каким образом он оказался сыном Луциуса. Но понимал, что тот не зря все это рассказывает. Уж чем-чем, а лишней словоохотливостью или слабоумием его величество Луциус не страдал.
— Дому Блакори так много раз ненароком напоминали — что он дом-наместник, ненастоящий дом, временный, обязанный работать на благо истинного белого королевства, что Блакория — ненастоящая страна, что этот факт стал восприниматься оскорблением. Тем более на тот момент уже более ста лет прошло со дня основания дома Блакори. Власть получить легко, отдать трудно, Люк. Во втором белом доме стали считать, что отец-Инлий мог и ошибиться. А, может, предки-свидетели, которые передали наказ бога, что-то напутали? Или Жрец никогда не захочет вернуться к делам туринским? Много раз в истории бывало, что правители не выполняли волю своих первопредков, и не всегда это приводило к плохим последствиям, иногда и сами боги признавали, что правы были их дети, а не они. И, повторю, вмешиваются боги в дела людей редко, Люк. К сожалению или счастью, наш отец отличается особой свободой в отношении своих детей. История показывает, что он не предотвращает ошибки, позволяет их совершать. Жаль, что я не могу спросить у него, оправдался ли его метод…
Он снова помолчал.
— Когда началась война, мне было десять лет, — задумчиво продолжил он. Сигарета затухла, и он стряхнул ее в пепельницу и направился к столу, прихватив бокал. — Я считал Гюнтера братом, а семилетнюю Магдалену — сестрой. Мы с Анной ходили к ним в гости, а они — к нам. И к твоему деду тоже, к слову сказать, а Лотту я знаю с четырех лет. Ее родители тогда были у нас в гостях, и тогда же там была королева Гертруда с Тери и Леной. И Тери напугал твою мать пауком, она рыдала до икоты. И мне пришлось отдать ей леденец. А потом мы навещали твоих родителей в Вейне…
