Над пирсом Виндерса ветерки закружились вихрем. Здесь след был сильнее всего, здесь он обрывался. И они стайкой поднялись вверх, к большим братьям. А рыбаки, сидящие на пирсе, с изумлением и страхом услышали сверху нарастающий гул.

Затрепетали ставни, задребезжали крыши. Рыбаки, побросав удочки, бежали от моря как можно дальше. Люди, живущие в домах на побережье, просыпались от гула, со страхом смотрели в окна и видели, как на рассвете ударяет чудовищный ветер в море — и волны, всегда идущие к берегу, поднимаются валами и уходят от него. И все это при совершенно чистом, солнечном небе. Как валятся и уходят под воду потерпевшие крушение корабли, сносимые внезапным ураганом, как с пирса отрывает недавно прибитые доски и уносит в пену, как гнутся деревья, чуть ли не ложась на променад… и море, рассветно-серое море уходит от берега как при отливе, обнажая захламленное дно бухты, уходит дальше и дальше и дальше, отступает на сто метров, на двести, на триста… на полкилометра, и страшный гул сопровождается скрежетом уползающих вместе с водой кораблей, а ветер не прекращается, только усиливается.

Море отступало, понижался его уровень у бухты Виндерса на десять метров, на двадцать, на тридцать… до тех пор, пока сквозь толщу воды в двух километрах от берега не проступило серебристо-перламутровое сияние.

И ветра, возликовав, задули слабее, чтобы вода в бухту возвращалась постепенно. Потому что игра игрой, а за гибель города от вернувшегося моря праотец-Инлий, возвратившись, и развоплотить может.

— Что-то происходит, — тревожно проговорил пилот, включая двигатели. — Нас будто сносит течением на глубину, ваша светлость.

Люк и сам видел на экранах и иллюминаторах, что аппарат стал двигаться.

— Что за… — выругался штурман.

Мимо батискафа со скрипом, слышимым даже сквозь титановые стенки и поплавок, по дну проволокло огромное судно, и Люк на автомате выставил щит вокруг субмарины. Но он не был уверен, что если такое проедет по ней, щит выдержит.

— Нужно всплывать, ваша светлость, — с ужасом проговорил пилот. — Посмотрите!

Люк глянул в передний иллюминатор — в мутной воде, в свете прожекторов все же было видно, что прямо на них по склону медленно двигается остов-громада корабля.

— Поднимайтесь, — велел он, и пилот нажал на сброс балласта. Быстро всплывать было нельзя, но пилот запустил двигатели, ускорившие подъем. И все равно, судно, двигающееся на них, нависшее порванным бортом над аппаратом, коснулось щита Люка, толкнуло щит вместе с аппаратом вперед, перед собой — пока пилот запускал горизонтальные двигатели, пытаясь уплыть, не допустить столкновения.

Батискаф, медленно всплывая, двинулся и вперед. Но затонувший корабль скользил по наклонному дну, ускоряясь, вновь коснулся рубкой щита — Люк сжал зубы, удерживая защиту, потому что больше он ничего не мог сделать — а на мониторах стало видно, что надвигающееся судно заваливается, почти поднимаясь на дыбы. А, значит, сейчас погребет аппарат под собой.

Пилот, являя чудеса хладнокровия, поднимал аппарат, одновременно уходя вперед. У Люка зашумело в ушах — и в этот момент вода вокруг взорвалась миллионами пузырьков, батискаф дернуло и вытащило в воздух.

— Ч-что это? — прохрипел пилот.

Они со штурманом крутили головой. И Люк тоже крутил — потому что субмарина висела в воздухе, а фронтальные камеры показывали внизу беснующееся, пузырящееся море.

Он вздохнул и сунул дедов толстый блокнот в карман.

— Дайте мне выйти, — попросил он.

Видимо, пилот был в шоке, потому что даже не спросил ничего, только открыл люк. И Люк вылез из люка, как бы ни забавно это звучало у него в голове в моменте. Прямо на висящую в полукилометре над водой субмарину.

Внизу бурлило море, внизу заворачивались в водовороты, вставали на дыбы, разламывались недоломанные затонувшие суда. От зрелища и понимания, что ломаться они сейчас могли прямо над батискафом, Люку очень захотелось курить.

— Вы выиграли, великие, прекрасные и могучие, — крикнул он невидимым ухмыляющимся ветрам. — Верните меня на сушу. И, — он поморщился, потому что его обдало брызгами с обшивки субмарины, — раз уж вы тут повеселились, доделайте, пожалуйста, работу, и уберите побольше судов на глубину из акватории.

— Нуссс наглецсссс, — прошелестело рядом. — Тыссс проигралсссс!

И в этом многоголосье слышалась совершенно детская радость.

Люк наконец закурил, потому что терять было уже нечего.

— У меня еще две попытки, — напомнил он, потому что проигрывать было досадно до зубовного скрежета.

Вокруг рассмеялись. И смеялись над ним все время, пока несли батискаф к пирсу испуганного городка.

Люк поблагодарил штурмана и пилота — мужики за свои труды и за невольный ужас получат достойную оплату. Люк поклонился на берегу ветрам, глядевшим на него с высоты.

— Я и не думал, что будет легко, — сказал он.

С небес донесся затихающий смешок — и его старшие братья потекли в небесах по своим маршрутам. А Люк обернулся и полетел в Вейн. Ему было досадно, азартно и весело одновременно, но он ни минуты не жалел, что ввязался в игру. А еще стояло раннее утро — шести еще не было, значит, можно еще доспать у Марины под боком.

— Проиграл? — сквозь сон пробормотала она, когда он нырнул к ней под одеяло.

— Угу, — отозвался он, прижимаясь к ней и укладывая ладонь на круглый живот. Дети изумленно толкнулись пятками — мол, отче, отчего не спишь? — и он мысленно попросил их не будить мать. И они затихли.

А Марина больше не сказала ничего — видимо, его проигрыш не был тем, ради чего стоило окончательно просыпаться.

Проснулся он оттого, что на улице лаял Бобби, а Марина ныряла под одеяло — в полусне он слышал ее шаги в сторону уборной, и сейчас жена теснилась к нему, то ли греясь, то ли выбирая удобную позу. От нее пахло мятной зубной пастой. Было тепло и легко.

Они снова задремали, обнимаясь. Где-то далеко ворчала гроза. Люк открыл глаза — Марина зевала, прикрывая рот рукой и сонно глядя на него. И он посмотрел на часы — одиннадцать утра — снова на нее.

— Ты мне все расскажешь, да? — прошептала она. — А я сейчас напишу Василине письмо. Попрошу ее помочь.

— Хорошо, — отозвался он хрипловато. — Я пока прикину, куда я могу деться, если вдруг она откажет.

— Она не откажет, ты же член семьи, — Марина потерла ладонью лоб, снова сладко зевнула. — Разве что возьмет магическую клятву о неразглашении.

— Если обойдусь клятвой, будет хорошо, — пробормотал Люк хмуро. Поцеловал жену в висок, поднялся. А когда вернулся из душа, она так и валялась на кровати.

— Письмо отправила, — сообщила она лениво, кивнув на дверь в гостиной: там находилась телепорт-почта. — Ждем ответ.

Люк сходил в гардеробную. Вернулся, застегивая рубашку — действовал он на автомате, потому что мозг уже начал перебирать варианты, сортировать, отметать, выбирать из вчерашних наиболее приемлемые, и ощущал он себя так, будто находится в зоне высокого напряжения. Его отвлек шорох: Марина, так и лежа на кровати, приподнялась на руках и смотрела на него. И губы ее подрагивали, будто она еле сдерживается, чтобы не рассмеяться.

— Что? — одновременно мрачно и иронично поинтересовался его светлость.

— Ты такой злой, когда проигрываешь, — усмехнулась Марина, садясь на кровати. — Обожаю, когда ты такой сосредоточенный и нервный. Кажется, мой лорд, тебе нужно немного расслабиться.

И она взялась за полы пижамной кофты и через голову сняла ее, открывая вид на круглый живот и замечательную потяжелевшую грудь с темными сосками. А затем потянула с прикроватного столика тяжелую серьгу с изумрудами и, запрокинув голову, вставила ее в мочку уха. Серьга качнулась, коснувшись плеча, блеснула россыпь изумрудов на длинных круглых подвесках.

Люк, затаивший дыхание, осмотрел все это — и камни на коже, и лукавые глаза, и соски, и улыбку, показывающую белые зубки, и усмехнулся.