— Я не отдавал приказ связывать ей руки.

— Но приехал забрать её.

— Потому что не знал, что внутри метки звезда Астер.

— А если бы не было звезды? Тогда можно?

Рейнар побледнел.

Удар достиг цели. И, как ни странно, Элине не стало легче.

— Элина…

— Нет.

Он сделал шаг вперёд, но золотой круг под снегом коротко вспыхнул, напомнив о границе. Рейнар остановился.

— Дворец защищён, — сказал он уже жёстче. — Ни старый голос, ни городская толпа, ни Бренн со своими слухами не войдут туда без моей воли.

— В этом и беда, Рейнар. В твоём дворце всё зависит от твоей воли. Вчера она развела нас при всём дворе. Сегодня требовала вернуть печать. Завтра решит, что детям лучше быть под замком, а мне — молчать. Я больше не иду туда как просительница.

— Тогда приди как приглашённая.

Элина сжала половину печати.

— Что?

Рейнар поднял руку, и один из его людей подъехал ближе, протягивая запечатанный конверт.

— Завтра вечером во дворце состоится приём старших домов и городских купеческих гильдий. Его назначили ещё до… — он запнулся, — до развода. Твоё имя не вычеркнули из списков.

— Забыли?

— Нет.

Он смотрел прямо на неё.

И это было почти хуже лжи.

— Я не забыл.

Мира прежнего брака коснулась её на одно мгновение. Тот Рейнар, который помнил, как она не любила слишком сладкое вино на приёмах. Который однажды заметил, что у неё замёрзли руки, и молча отдал свои перчатки. Который мог быть внимательным, если власть на минуту переставала говорить громче сердца.

Но этот же Рейнар вчера поставил Мираэль рядом с собой.

Элина не позволила памяти стать мягкой.

— Зачем мне туда идти?

— Совет будет там. Старшие дома будут там. Купцы будут там. Если ты хочешь, чтобы Рина осталась под твоей защитой не только на словах, тебе нужны свидетели выше нижнего квартала.

Ардан тихо добавил:

— И договоры.

Рейнар резко посмотрел на него.

— Не вмешивайтесь.

— Поздно. Я уже внутри круга.

Тиш шепнул Лиссе:

— Красиво сказал.

Марта буркнула:

— Слишком красиво. Не доверяю.

Ардан услышал и, кажется, едва заметно улыбнулся.

— Леди Астер, — обратился он уже к Элине, — на приёме будут представители северных караванов. Им нужен надёжный хлеб для зимней дороги. Не роскошный. Честный. Долгий. Такой, который выдержит путь до перевала и не станет камнем раньше времени.

Марта сразу оживилась.

— Хлеб для дороги — дело серьёзное.

— Я знаю.

— Не знаете, пока не попробуете мой второй замес.

— С радостью исправлю невежество.

Рейнар прищурился.

Элина увидела.

На этот раз ревность перестала быть тенью. Она подняла голову.

Не из-за любви, которую он якобы потерял.

Из-за того, что другой мужчина говорил с её людьми, спрашивал разрешения, видел в её пекарне дело, а не опасность.

Рейнар привык быть единственным источником решений.

Ардан предлагал возможность.

Это было опаснее любого приказа.

— Меня зовут во дворец, чтобы выставить перед знатью бывшей женой, торгующей хлебом у ворот, — сказала Элина. — Не надо делать вид, что это забота.

Рейнар помолчал.

— Велора предложила объявить твоё появление как покаяние.

Марта задохнулась от возмущения.

— Покаяние? За хлеб? За ребёнка? За то, что не дала себя стереть?

— Я отказал, — сказал Рейнар.

— Как щедро, — сказала Элина.

Он выдержал.

— Тогда Мираэль предложила посадить тебя за нижний стол.

Тиш нахмурился.

— Это плохое место?

Марта сказала:

— Это место, куда сажают тех, кого хотят видеть и не хотят уважать.

— Вот ведь столовая подлость.

— Очень точное определение.

Элина посмотрела на Рейнара.

— А ты?

— Я сказал, что ты войдёшь как леди Астер.

— Бывшая жена наместника.

— Хозяйка старой пекарни.

Он произнёс это почти спокойно.

Но между словами легло что-то непонятное. Не насмешка. Не приказ. Скорее вынужденное признание, которое давалось ему тяжелее, чем ей хотелось бы замечать.

Ардан чуть наклонил голову.

— Тогда я тоже буду там. И готов обсудить договор публично, если леди Астер сочтёт это полезным.

Рейнар повернулся к нему медленно.

— Какой договор?

— На поставку дорожного хлеба для северных караванов.

— У неё пекарня работает второй день.

— И уже собрала очередь у монастырских ворот, обошла запрет, подняла старое право и испекла хлеб, о котором говорит весь нижний город. Для начала достаточно.

— Вы быстро доверяете слухам, князь.

— Нет. Я доверяю запаху хлеба и тому, как человек стоит, когда на него давят.

Элина почувствовала, как взгляд Рейнара снова вернулся к ней.

Горячий.

Тяжёлый.

Слишком поздний.

— Я приду, — сказала она.

Марта повернулась к ней так, будто хотела проверить, не подменили ли хозяйку.

— Во дворец?

— Да.

— Где вас унижали?

— Именно поэтому.

— Хозяйка…

Элина посмотрела на пустой стол у ворот, на половину печати у себя в руке, на Рину под серым плащом, на Лиссу, на Тиша, на Кира, на Марту.

— Они хотят, чтобы я пришла туда как брошенная жена. Я приду как хозяйка пекарни.

Ардан спросил:

— С хлебом?

Марта резко выпрямилась.

— Разумеется с хлебом. Что мы, зря мучаемся?

Тиш поднял руку.

— А я могу пойти? Я буду отвечать за доставку и смотреть, чтобы никто не украл наши булки.

— Во дворец детей не берём, — сразу сказал Кир.

— Я не ребёнок.

— Во дворец особенно не берём тех, кто называет себя не ребёнком.

Лисса тихо спросила:

— А Рина?

Элина посмотрела на девочку.

— Рина останется там, где сама захочет. Но ночью — в пекарне, с нами. До полуночи мы не расходимся.

— А нижняя дверь? — спросила Рина.

Половина печати в её ладонях дрогнула.

Элина почувствовала ответ своей половиной.

Две части, разделённые, всё равно слышали друг друга.

— Мы не откроем её по требованию, — сказала Элина. — Но если она попытается открыть нас страхом, мы встретим её вместе.

Рейнар смотрел на неё так, будто хотел спорить.

Не стал.

— Я оставлю людей у дороги.

— Нет.

— Это защита.

— Это наблюдение.

Он сжал поводья.

— Элина, хватит видеть во мне врага.

— Тогда перестань вести себя как тот, кто приходит за мной с отрядом.

Его лицо стало непроницаемым.

Ардан отвёл взгляд, давая им хотя бы видимость личного разговора. И именно это окончательно вывело Рейнара из равновесия. Не вмешательство. Не дерзость. Тактичность.

Элина увидела.

И впервые поняла, что ревность может родиться не от прикосновения, не от улыбки, не от танца.

Иногда мужчине достаточно увидеть, что другой умеет уважать границу, которую он сам всю жизнь переступал.

До полуночи пекарня не спала.

Нижняя дверь стучала трижды.

Первый раз — когда они вернулись от монастырских ворот и закрыли за собой тяжёлую входную дверь.

Второй — когда Марта поставила у печи новый замес, а Рина положила половину печати на стол рядом с половиной Элины. Между ними легла тонкая золотая нить, видимая только в темноте.

Третий — за несколько мгновений до полуночи.

Тогда дом затих полностью.

Тиш, которому всё же поручили “расписание бед”, стоял у перевёрнутого песочного стекла, найденного на полке. Он объявлял время каждые десять минут, пока Марта не пригрозила заткнуть его чистым полотном ради всеобщей ясности. После этого он стал объявлять шёпотом, что оказалось ещё тревожнее.

Кир сидел у нижней двери.

Не вплотную, а на расстоянии трёх шагов. Меча у него не было, только тяжёлый молоток, которым он чинил навес, и уверенность человека, который однажды уже не открыл ворота по дурному приказу.

Лисса и Рина сидели у печи. Рина держала половину печати обеими руками. Лисса держала Рину за плечо. Иногда они переглядывались, и Элина видела, как между ними рождается та тихая дружба, которая приходит не от общих игр, а от общего страха, пережитого рядом.