— Он согласился?

— Сказал, что без вашего согласия не приведёт их на ваши занятия. Но на обычный мастер-класс — возможно. Если вы не против.

Я поставила стакан на стол.

— Он спросил через вас, потому что не хотел давить напрямую.

— Похоже на то.

— И вы решили передать?

— Да. Потому что это касается и вас. А ещё потому что мне кажется, он действительно старается учиться. Хоть и выглядит при этом как человек, который впервые собирает мебель без инструкции.

Я засмеялась.

— Очень точное описание.

— Вера.

— Да?

Кирилл стал серьёзнее.

— Я не буду изображать, что мне неинтересно с вами. Интересно. Но я не хочу становиться удобным доказательством, что вы свободны от Ветрова. Это будет нечестно и к вам, и ко мне.

Я посмотрела на него с неожиданной благодарностью.

— Вы слишком хороший человек, Кирилл Ярцев.

— Не слишком. Просто у меня ребёнок. Это быстро отучает от красивых игр за чужой счёт.

— Спасибо.

— За хорошего человека или за то, что не играю?

— За оба пункта.

В тот вечер я ушла из “Чердака” с ощущением, что у меня есть не только дорожка к дому Ветровых, но и другая — моя. И это неожиданно не спорило одно с другим. Возможно, именно это и называлось свободой: когда ты можешь выбрать, а не доказывать всем, что тебя нельзя удержать.

Роман написал только на третий день.

Не “как вы”.

Не “дети скучают”.

Не “нам нужно поговорить”.

Сообщение было коротким:

“Марк попросил передать, что начал новый пункт операции. Ася говорит, что пункт секретный, но написала его на холодильнике. Я не уверен, считается ли это секретом”.

Я улыбнулась, сидя в кафе у “Чердака”, и ответила:

“В доме Ветровых секрет на холодильнике — почти официальный документ”.

Через минуту пришло фото.

На белом листе кривыми буквами Аси было написано:

“ПАПА УЧИТСЯ ПРОСИТЬ, А НЕ КОМАНДОВАТЬ”.

Ниже Марк добавил:

“Проверка идёт”.

Я перечитывала эту фразу и чувствовала, как что-то тёплое и опасное поднимается внутри.

Папа учится просить.

Хорошее название для катастрофы строгого режима.

“И как успехи?” — написала я.

Ответ пришёл от Романа:

“Сложно”.

Потом второе:

“Но проверка справедливая”.

Я положила телефон на стол, потом снова взяла.

“Тогда начните с малого. Попросите, а не сообщите”.

Он долго не отвечал.

Я уже решила, что слишком резко. Что дала совет, который сама не была готова принять. Что сейчас он либо промолчит, либо напишет что-нибудь безопасное.

Телефон завибрировал.

“Вера, могу я увидеть вас завтра? Не для разговора о возвращении. Мне нужно попросить о шансе. Не для работы. Для себя. И для детей, но не вместо себя”.

Я читала сообщение так долго, что Кирилл, проходивший мимо, остановился.

— Всё нормально?

— Не знаю.

Он посмотрел на телефон, но не заглядывал.

— Тогда это, вероятно, важное.

— Да.

— Вы ответите?

— Да. Но сначала мне надо перестать придумывать десять остроумных способов сбежать.

— Оставьте два. На всякий случай.

Я рассмеялась и написала Роману:

“Завтра. В семь. В кафе рядом с моим домом. Нейтральная территория. Без документов, детей, PR и красивых обещаний”.

Ответ пришёл почти сразу:

“Принято”.

Потом ещё одно:

“Попросил бы сказать ‘спасибо’, но боюсь нарушить условия нейтральной территории”.

Я улыбнулась.

Вот же вредный ученик.

“Спасибо разрешено. Приказы — нет”.

“Спасибо, Вера”.

На следующий вечер я пришла в кафе на десять минут раньше и всё равно обнаружила, что Роман уже там.

Конечно.

Он сидел у окна, без ноутбука, без папки, без телефона в руке. Перед ним стояла чашка кофе, к которой он, кажется, почти не притрагивался. На нём был тёмный джемпер под пальто, и выглядел он непривычно неофициально. Не домашне, как в воскресенье, но и не как человек, пришедший подписывать чужую судьбу.

Я сняла шарф и села напротив.

— Вы раньше.

— Да.

— Это попытка контролировать пространство?

— Скорее попытка не опоздать к разговору, который сам попросил.

— Хороший ответ.

— Я готовился.

— Плохо скрываете.

Он почти улыбнулся.

Официантка подошла, я заказала чай и пирог, потому что нейтральная территория без пирога казалась мне недостаточно защищённой.

Роман дождался, пока мы останемся одни.

— Я не буду просить вас вернуться на работу, — сказал он.

— Вы уже это писали.

— Хочу сказать вслух.

— Говорите.

Он положил руки на стол. Не скрестил, не спрятал, не занял пространство. Просто положил. Очень старательный мужчина. Почти трогательно, если забыть, сколько власти в этих руках обычно держалось без усилий.

— Когда вы ушли, я сначала хотел всё исправить быстро. Отменить документ. Поставить запреты. Наказать ответственных. Убедиться, что больше никто не подойдёт к вам с такими формулировками. И, если честно, часть меня считала, что после этого я получу право просить вас вернуться.

— Честно.

— Неприятно честно.

— Продолжайте.

— Потом Марк сказал про нормальный разговор. Ася сказала, что извиняться надо не как совет директоров. Инга Павловна сказала, что в доме снова стало тихо, но теперь эта тишина уже не похожа на порядок.

Я подняла брови.

— Инга Павловна сказала?

— Да.

— Я недооценила масштаб перемен.

— Мы все.

Он посмотрел в окно, где отражались лампы кафе и вечерняя улица.

— Я понял, что пытался исправить последствия, а не причину. Причина не в Лидии. Не в совете. Не в журналистах. Они сделали то, что умеют: увидели полезную картинку и захотели её закрепить. Причина в том, что я слишком долго жил так, будто всё важное можно удержать, если правильно назвать, оформить, распланировать и защитить.

— А нельзя?

— Нет.

Он сказал это без паузы.

И мне показалось, что за последние дни это “нет” стоило ему больше, чем все его прежние запреты.

— Дети — не проект, — сказал он. — Дом — не компания. Доверие — не договор. И вы не человек, которого можно вписать в мою жизнь потому, что без вас стало пусто.

Я молчала.

Не потому, что мне нечего было сказать.

Потому что слишком многое хотелось сказать сразу, а это редко заканчивалось хорошо.

Принесли чай и пирог. Официантка поставила тарелку между нами, улыбнулась и ушла. Я взяла вилку, просто чтобы не сидеть неподвижно.

— Красиво говорите, — сказала я наконец.

— Это плохо?

— Это опасно. Красивые слова иногда делают вид, что уже всё исправили.

— Не исправили.

— Хорошо, что понимаете.

— Я приехал не за прощением.

— Тогда за чем?

Он посмотрел на меня.

Не как босс. Не как отец, который вынужден быть сильным. Не как мужчина, раздражённый чужим интересом к женщине, которую сам ещё не имеет права назвать своей.

Как человек, которому пришлось научиться просить, потому что требовать стало невозможно.

— За шансом исправлять не рядом с вами вместо вас, а перед вами честно, — сказал он. — Шансом показать, что я могу быть отцом без вашей подсказки. Мужчиной без контроля. И человеком, который хочет, чтобы вы были рядом не потому, что нужны, а потому что сами выбрали.

Я опустила взгляд на пирог.

Пирог выглядел совершенно беззащитно. Ему, бедному, явно не полагалось присутствовать при таких разговорах.

— Роман…

— Да.

— Я не знаю, могу ли доверять вам сейчас.

Он кивнул.

— Понимаю.

— Не только из-за документа. Из-за того, как быстро всё настоящее вокруг нас стало полезным для кого-то. Из-за того, что я сама не заметила, как начала жить вашим домом. Вашими детьми. Вашими переменами. Вашими маленькими победами. Я не хочу проснуться однажды и понять, что стала удобной частью чужого взросления.

— Не станете.

Я подняла глаза.

— Не обещайте за меня.