— Новому режиму? — переспросила я.

— Это нейтральная формулировка.

— В этом доме слово “режим” и так слишком уверенно себя чувствует.

Ольга всё-таки улыбнулась. Быстро спрятала улыбку, но я заметила.

Роман сказал:

— Комментарий подготовить можно. Без детей, без фото, без имени Веры в тексте.

Лидия Аркадьевна подняла брови.

— Без имени эффект будет слабее.

— Значит, будет слабее.

— Роман Андреевич…

— Нет.

Вот это “нет” было тем самым. Коротким, металлическим, привычным. Но впервые за время моего пребывания в доме оно прозвучало не против меня и не против детского хаоса. Оно прозвучало как защита границы.

Я не собиралась умиляться.

Ни в коем случае.

Просто посмотрела в окно, чтобы никто не увидел, что мне стало неожиданно спокойно.

Звонок закончился через двадцать минут. Решение было таким: компания выпускает короткий комментарий о том, что семейный день был личным событием, Роман Ветров благодарен школе за праздник, а любые публикации с участием детей не будут использоваться в корпоративной кампании. При этом PR-отдел готовит отдельную стратегию по смягчению делового образа Романа — без детей и без меня.

По крайней мере, на бумаге.

Когда экран погас, Роман закрыл ноутбук.

Ольга встала.

— Я подготовлю черновик комментария и пришлю на согласование.

— Вере тоже, — сказал Роман.

Ольга кивнула так, будто это было совершенно нормально.

А я повернулась к нему.

— Мне?

— Да.

— Я не ваш PR-отдел.

— Вы видите то, что они пропускают.

— Это может стать опасным комплиментом.

— Это рабочее наблюдение.

— Ещё опаснее. От рабочих наблюдений у вас обычно рождаются договоры.

Он чуть задержал на мне взгляд.

— Договора не будет.

— Хорошо.

— Только комментарий.

— И лупа.

— Что?

— Ничего. Личная профилактика.

Ольга вышла, оставив нас в гостиной вдвоём.

Я ожидала, что Роман сразу переключится на работу, но он остался стоять у стола, пальцами касаясь крышки ноутбука.

— Вы думаете, я должен был отказать жёстче?

— Думаю, вы отказали правильно.

— Но?

— Но они вернутся к этой идее.

— Знаю.

— Потому что рядом с детьми и со мной вы выглядите не слабее, а живее. Они это увидели. И теперь захотят поставить “живее” в план продвижения.

Он посмотрел на меня.

— А вы?

— Что я?

— Вы тоже так считаете?

Я поняла вопрос.

Не деловой.

Не совсем личный.

Опасно промежуточный.

Можно было отшутиться. Сказать, что с шариком живее выглядит даже бетонный забор. Или что после фразы “договор” вместо “пирог” у него нет шансов сохранить образ ледяного босса. Я почти так и сделала.

Почти.

— Да, — сказала я. — Рядом с детьми вы выглядите живее. Рядом со мной — иногда тоже.

Он молчал.

Я быстро добавила:

— Но это не значит, что меня нужно использовать как лампочку для подсветки вашей человечности.

— Я не собираюсь.

— Вы — возможно. Ваш совет — да.

— Я сказал нет.

— Сегодня.

Он принял это без раздражения. И именно поэтому разговор стал сложнее.

— Что я должен сделать, чтобы вы поверили? — спросил он.

— Не знаю. Пока, наверное, просто не соглашаться, когда из меня пытаются сделать часть вашего образа.

— Хорошо.

— И не злиться на детей за видео.

— Я не злюсь.

— Вы злитесь на ситуацию.

— Да.

— Дети не всегда различают.

Он кивнул.

— Учту.

Вот это его “учту” уже начинало действовать на меня хуже кривых блинов. Очень нехорошая тенденция.

К обеду комментарий был готов.

И, как ни странно, оказался почти нормальным.

“Вчера я был не на публичном мероприятии, а на школьном семейном дне своих детей. Это личный момент, и я не планирую превращать его в корпоративную кампанию. Благодарю школу за праздник и всех, кто увидел в этом ролике главное: детям важно, когда родители приходят сами. Даже если родитель не сразу понимает правила конкурса с воздушным шариком”.

Я прочитала текст дважды.

— Последняя фраза ваша? — спросила я.

— Ольги.

— Ольга растёт в моих глазах.

— Я согласовал.

— Значит, и вы.

Роман стоял рядом, сложив руки на груди.

— Можно публиковать?

— Можно. Только я бы добавила “без телефонов за семейным ужином сегодня”.

— Почему?

— Потому что если дети увидят, что вы написали про важность приходить самим, а вечером опять уйдёте в звонки, комментарий станет красивой упаковкой без содержимого.

Он посмотрел на меня.

— Вы всегда добиваете до практического действия?

— Иначе слова портятся.

Он взял телефон и набрал Ольге сообщение.

— Сегодня ужин без телефона, — сказал он.

Я улыбнулась.

— Сильный ход.

— Не злоупотребляйте.

— Поздно. Я уже горжусь.

— Это временно.

— Ужин или моя гордость?

— Оба.

К вечеру ситуация немного успокоилась. Ролик всё ещё гулял по сети, но после комментария тон стал мягче. Люди писали, что Ветров “не стал отпираться”, что “детей не тащат в рекламу”, что “уважение за нормальную реакцию”. Были и те, кто ворчал, будто всё подстроено. В интернете без таких людей, видимо, нельзя: они как комары на даче, всегда появляются, когда ты уже решил, что вечер хороший.

Дети узнали про комментарий от Марка.

Он прочитал его вслух за ужином, потому что Роман действительно положил телефон на отдельную полку у двери. Ася периодически оглядывалась на эту полку, как на клетку с пойманным зверем.

— Он не сбежит? — спросила она.

— Кто? — Роман поднял глаза.

— Телефон.

— Нет.

— А если будет очень важный звонок?

— Сегодня ужин.

Марк посмотрел на отца с подозрением.

— Ты сам это придумал?

— С помощью Веры.

— Так я и думал.

— Но согласился я сам, — сказал Роман.

Марк не ответил, но кусок хлеба на тарелке стал вертеть медленнее. Это был его способ показывать, что фраза имеет значение.

Ася прочитала комментарий ещё раз, особенно последнюю часть про шарик.

— Папа, ты признал, что не понял конкурс.

— Да.

— И тебе не стыдно?

— Немного.

— А мне нет. Ты был смешной.

— Это утешает.

— И ты пришёл сам.

Роман посмотрел на неё.

— Да.

— Приходи ещё.

Вот так просто.

Не “будь идеальным”.

Не “выиграй”.

Не “не позорь нас”.

Просто приходи ещё.

Роман долго не отвечал. Потом сказал:

— Постараюсь.

Марк поднял глаза.

— Это настоящее “постараюсь”?

— Да.

— Тогда запишем.

— Куда?

— В операцию, — сказала Ася и тут же зажала рот ладонью.

Я посмотрела на Марка.

Марк посмотрел на Асю.

Ася посмотрела на Семёна-динозавра, который по неизвестной причине сидел на свободном стуле рядом с ней.

Роман медленно отложил вилку.

— В какую операцию?

Тишина стала великолепной.

Я бы даже сказала, образцовой. Впервые в доме Ветровых тишина была не строгой, а виноватой.

— Ни в какую, — сказал Марк слишком быстро.

— Марк.

— Это не моя идея.

— Марк! — возмутилась Ася.

— Ты первая написала подпись!

— Зато ты придумал пункты!

Роман перевёл взгляд на меня.

— Вера?

Я подняла руки.

— Я получила документ уже после утверждения детьми и динозавром.

— Документ?

Ася сползла на стуле ниже.

— Папа, только не сердись.

— Смотря что в документе.

Марк вздохнул, как человек, чей тайный штаб раскрыли из-за младшего союзника.

— Операция называется “Папа строгого режима”.

Я закрыла глаза на секунду.

Ну всё.

Операция вышла из подполья.

Роман молчал.

Потом спросил:

— И цель операции?

Ася ответила первой, очень тихо:

— Чтобы ты был немножко счастливее.

Если бы она сказала “чтобы ты улыбался” или “чтобы разрешал подушки”, было бы легче. Но она сказала именно это. Не по-взрослому мудро, не красиво для сцены, а как ребёнок, который видит отца каждый день и не понимает, почему у него дома всё есть, кроме лёгкости.