— Я не рисую семьи.

— Хорошо.

— И вообще, у меня графики лучше получаются.

— Тогда можешь сделать график.

Марк повернулся.

— График чего?

Роман помолчал.

— Как папа учится не портить всё решениями до обсуждения.

Я медленно посмотрела на него.

— Это будет очень неровная линия, — сказал Марк.

— Вероятно.

— С провалами.

— Не исключаю.

— И подписью “папа снова решил быть главным”.

— Заслуженно.

Марк смотрел на отца, и в этом взгляде впервые за утро появилась не только злость. Там было недоверие, да. Обязательно. Но ещё — крошечный интерес. Осторожный. Почти незаметный. Как будто он вдруг увидел: отец не просто защищается, а пытается оставить дверь открытой.

— Ладно, — сказал Марк. — Может быть.

Ася тут же повернулась ко мне:

— Значит, мы все боимся, но всё равно остаёмся?

Как же легко дети иногда говорят то, к чему взрослые идут через три папки документов, четыре тяжёлых разговора и один нервный смех в кабинете.

— Пока да, — ответила я. — Остаёмся и думаем.

— А думать долго?

— У взрослых — ужасно долго.

— Тогда я буду рисовать ещё таблички.

— Только не на документах, — быстро сказала Инга Павловна.

Поздно.

Мы все посмотрели на стол.

Лист с “МАМА ВЕРА” действительно лежал поверх официальных бумаг. И если честно, выглядел там куда убедительнее всех печатных формулировок.

Роман аккуратно поднял рисунок.

— Инга Павловна, пожалуйста, проводите детей в игровую. Я подойду позже.

— Папа, ты обещаешь? — спросила Ася.

Роман посмотрел на меня.

Не потому что ждал подсказки. Скорее потому, что теперь сам понимал вес слова.

— Обещаю подойти после разговора с Верой, — сказал он. — Не знаю точное время, но сегодня.

Ася задумалась.

— Это почти нормально.

— Буду совершенствоваться.

— Семён записал.

Инга Павловна увела детей. Марк выходил последним. У двери он задержался и бросил на меня быстрый взгляд.

— Стабильно раздражать — это долго?

— У меня высокий ресурс.

— Посмотрим.

И ушёл.

Когда дверь закрылась, я опустилась в кресло.

Ноги вдруг стали ватными. Неприлично ватными для женщины, которая пять минут назад раздавала взрослые обещания и защищала границы.

— Вот теперь я сяду, — сказала я. — Но исключительно потому, что стоя продолжать эту катастрофу неудобно.

Роман остался у стола с рисунком в руках.

— Она написала “мама”.

— Я заметила.

— Я не хотел, чтобы это произошло так.

— А как вы хотели? По графику? “В четырнадцать ноль-ноль ребёнок узнаёт о возможной трансформации семейного статуса Веры Соколовой”?

— Нет.

— Тогда добро пожаловать в живую жизнь. Здесь дети подслушивают, рисуют быстрее юристов и задают вопросы, от которых взрослые теряют остатки власти.

Он положил рисунок на полку.

Не в ящик.

На открытую полку рядом с книгами.

И этот жест почему-то сказал больше, чем все его утренние “согласен”.

— Нам нужно выработать временное решение, — произнёс он.

Я подняла палец.

— Очень осторожно со словом “выработать”. Оно звучит так, будто сейчас появится комиссия.

— Нам нужно поговорить с юристами.

— Это уже лучше.

— Они будут здесь через сорок минут.

— Конечно. У вас же даже катастрофы приходят по расписанию.

— Обычно да.

— Роман.

— Вера.

Мы посмотрели друг на друга.

И на секунду весь абсурд утра стал почти смешным: дети, Алиса, публикация, контракт, рисунок “Мама Вера”, Роман, который записал “Вера не одна”, и я, женщина, которая ещё вчера думала, что самое сложное в этом доме — не дать Асе убедить всех, что буква “А” слишком уверенная.

— Я не подпишу брачный договор, — сказала я.

— Я не буду просить вас сейчас.

— И потом не просите так, будто это часть стратегии.

— Хорошо.

— Я могу рассмотреть временное соглашение о семейном сопровождении. Только сопровождении. Чтобы официально подтвердить, что я рядом с детьми, участвую в их быте, имею право присутствовать на встречах, разговорах, школьных и семейных вопросах. Но без слова “мама” в документах.

— Согласен.

— И без слова “жена”.

Он выдержал паузу.

— Согласен.

— И без финансовых пунктов, которые делают меня похожей на человека, получающего премию за участие в семейном спектакле.

— Компенсация расходов должна быть.

— Расходы — да. Покупать меня — нет.

— Я понял.

— Ещё. Любой публичный комментарий сначала согласуется со мной. Не с вашим PR-отделом, не с юристами, не с кем-то, кто считает, что “милая семейная история” закроет плохой заголовок. Со мной.

— Да.

— И с детьми мы говорим сегодня. Вместе. Не всё, но достаточно, чтобы они не додумывали страшнее реальности.

— Да.

Я прищурилась.

— Вы опять слишком быстро соглашаетесь.

— Я учусь.

— У вас получается подозрительно.

— Могу поспорить для баланса.

— Не надо. Я уязвима к вашим спорам.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Это хорошо или плохо?

— Это опасно.

Он не ответил сразу.

Потом тихо сказал:

— Я тоже это заметил.

Ну вот.

Опять.

Этот человек мог полчаса говорить про договор так, что хотелось поставить между нами забор, а потом одной фразой убрать половину досок.

— Роман, — сказала я, — я не знаю, что между нами. И не хочу выяснять это под давлением Алисы, юристов и публикаций.

— Я тоже не хочу.

— Но?

— Но времени мало.

— Ужасная фраза.

— Реальная.

— Реальность сегодня вообще ведёт себя невоспитанно.

В дверь постучали.

Роман посмотрел на часы.

— Климов пришёл раньше.

— Юрист?

— Да.

— Он всегда появляется в момент, когда люди почти начали говорить по-человечески?

— У него талант.

— Уже не люблю его.

Роман подошёл к двери.

— Климов нам нужен.

— Я не спорю. Я просто заранее устанавливаю эмоциональную дистанцию.

В кабинет вошёл мужчина лет сорока пяти, сухой, аккуратный, с папкой в руках и лицом человека, который, кажется, никогда не сомневался в пунктуации. За ним вошла женщина в строгом костюме — светловолосая, собранная, с планшетом. Оба окинули меня быстрыми профессиональными взглядами, которыми людей не рассматривают, а оценивают на предмет будущих сложностей.

Я сразу решила, что сложностью буду большой.

— Роман Андреевич, — сказал мужчина. — Мы подготовили три варианта.

— Климов, — Роман повернулся ко мне. — Вера Соколова.

— Да, конечно. — Климов кивнул. — Мы изучили вашу роль в жизни детей и текущий публичный контекст.

— Как увлекательно звучит моя жизнь со стороны, — сказала я.

Светловолосая женщина едва заметно подняла бровь.

Климов не отреагировал.

Профессионал.

Или просто давно работал с Романом и потерял способность удивляться.

— Меня зовут Елена Аркадьевна, — сказала женщина. — Я занимаюсь семейной частью вопроса.

— Прекрасно, — ответила я. — Тогда сразу предупрежу: дети — не “часть вопроса”.

Климов перевёл взгляд на Романа.

Роман спокойно сказал:

— Это одно из условий Веры. И моё тоже.

Я посмотрела на него.

Он не смотрел на меня.

Просто сказал.

И всё.

Елена Аркадьевна кивнула.

— Разумеется. Формулировка неудачная.

— Утро богато на неудачные формулировки, — заметила я. — Мы уже собрали коллекцию.

Климов положил папку на стол.

— Первый вариант — расширенный трудовой договор с дополнительными полномочиями по сопровождению детей.

— Нет, — сказал Роман.

Я повернулась к нему.

— Почему сразу нет?

— Потому что он оставляет вас сотрудницей.

— Я вообще-то пока и есть сотрудница.

— Алиса именно на этом будет строить аргумент.

Климов кивнул.

— Да. Формально Вера Соколова при таком варианте остаётся наёмным специалистом, допущенным в дом. Это не укрепляет позицию семьи.