— Не надо путать контракт с чувствами.

Слова прозвучали слабее, чем я хотела.

Потому что я сама уже не была уверена, где заканчивается контракт и где начинается то, чему мы оба боялись дать имя.

Роман посмотрел на меня.

В его лице не было холодности.

Только честность, от которой нельзя было спрятаться за шутку.

— Боюсь, — сказал он, — я уже перепутал.

— Боюсь, я уже перепутал.

Есть фразы, после которых женщина должна сказать что-нибудь умное.

Например: “Роман, нам надо всё спокойно обсудить”.

Или: “Давайте не будем торопиться”.

Или хотя бы: “Вы понимаете, насколько сейчас всё сложно?”

Я же стояла перед мужчиной, который только что почти поцеловал меня, потом признался, что уже перепутал контракт с чувствами, и думала только о том, что Семён-динозавр лежит на диване мордой в подушку и выглядит так, будто тоже не выдержал нашего взрослого поведения.

Очень достойная мысль.

Почти философская.

— Не надо так говорить, — сказала я наконец.

Роман не двинулся.

Он стоял совсем рядом, но больше не пытался приблизиться. Даже руку убрал так быстро, будто прикосновение к моей щеке было не его правом, а чем-то, что я могла в любой момент отозвать.

И это, конечно, было правильно.

Очень правильно.

До невозможности раздражающе правильно.

— Почему? — спросил он.

— Потому что после таких фраз в нормальных историях люди либо целуются, либо ссорятся, либо кто-нибудь входит и всё портит.

Он посмотрел в сторону двери.

— В доме спят дети.

— Вот именно. Поэтому третий вариант может произойти в любой момент в тапочках с единорогами.

— У Аси тапочки с котами.

— Не сбивайте драму фактами.

В уголках его губ мелькнула короткая улыбка. Не победная. Не самодовольная. Скорее усталая и очень живая. Такая улыбка могла окончательно разрушить мою дистанцию, если бы дистанция у меня ещё была полноценной, а не стояла на честном слове, одном шаге назад и мысли “Соколова, не сходи с ума”.

Я подняла сумку.

— Мне правда пора.

— Я вас провожу.

— До двери я дойду. У меня есть опыт самостоятельного передвижения по дому.

— Я не сомневаюсь.

— Тогда почему?

Он помолчал.

— Потому что хочу побыть рядом ещё минуту. Без договора.

Вот кто научил его так говорить?

Я точно не давала разрешения.

Раньше с Романом было проще. Он был строгий, закрытый, невозможный, и мои шутки отскакивали от него с приятным звоном. Теперь он всё чаще оставлял в своих словах маленькие щели, через которые было видно не босса, не “папу строгого режима”, а мужчину, который сам не до конца понимал, что с ним происходит.

И от этого хотелось не бежать.

А это уже было опасно.

— Одну минуту, — сказала я. — Но если вы используете её для очередного честного признания, я могу потребовать компенсацию моральной устойчивости.

— Это официальный термин?

— Станет, если Климов доберётся.

Мы пошли к холлу.

Дом был тихим. Где-то наверху, вероятно, Марк уже делал вид, что спит, хотя на самом деле мысленно дописывал пятнадцатый пункт о преступлениях взрослых против ясности. Ася, наверное, обнимала подушку и Семёна, если динозавра всё-таки вернули в детскую. Инга Павловна, несомненно, проверяла, не остался ли на столе ещё один опасный документ, пригодный для семейного творчества.

Я остановилась у двери и повернулась к Роману.

— Мы завтра поговорим.

— О чём?

— О том, что вы перепутали.

— И что вы?

— Я пока не готова формулировать своё состояние. Боюсь, оно обидится на точность.

— Значит, завтра.

— Да.

Он кивнул.

И вдруг выглядел не как мужчина, который привык получать ответы сразу, а как человек, который впервые согласился ждать не потому, что так выгодно, а потому, что иначе нельзя.

— Напишите, когда доберётесь, — сказал он.

— Ася вас подговорила?

— Нет. Но её пункт разумен.

— Вы начинаете злоупотреблять детским договором.

— Возможно.

— Спокойной ночи, Роман.

Я специально сказала “Роман”, без отчества.

Он услышал.

Конечно, услышал.

— Спокойной ночи, Вера.

И вот тут я всё-таки ушла.

Потому что ещё одна минута — и я могла забыть, что у меня есть квартира, сумка, здравый смысл и обязательство не путать контракт с чувствами хотя бы до утра.

Дома я честно написала Асе сообщение с телефона Романа, потому что он прислал мне короткое: “Доехали?” — так быстро, будто сидел с открытым экраном и ждал.

“Доехала. Цела. Семёну передайте, что он сегодня плохо охранял дистанцию”.

Ответ пришёл через минуту.

“Семён будет проинструктирован”.

Потом ещё одно:

“Я тоже”.

Я смотрела на экран слишком долго.

Потом положила телефон лицом вниз.

Потом снова взяла.

Потом сказала вслух пустой кухне:

— Соколова, ты взрослая женщина.

Кухня не поверила.

Утро началось с того, что я решила быть разумной.

Это было моей первой ошибкой.

Разумность хороша для людей, у которых в жизни нет Романа Ветрова, двух детей, договоров с детскими поправками и бывшей жены, умеющей входить в школьный холл так, будто за ней должны закрываться занавески. Моя разумность продержалась до того момента, как я вошла в дом Ветровых и увидела на кухне Романа.

Не в кабинете.

Не у двери с телефоном.

Не проходящим мимо завтрака как контролёр семейного движения.

На кухне.

У плиты.

В белой рубашке с закатанными рукавами.

С лопаткой в руке.

Рядом стояла Инга Павловна с таким выражением лица, будто наблюдала не завтрак, а падение привычного мира в режиме реального времени.

Марк сидел за столом и записывал что-то в тетрадь.

Ася стояла на стуле, чтобы лучше видеть, и командовала:

— Папа, переворачивай! Нет, не так серьёзно! Сырник чувствует давление!

Я застыла в дверях.

— Я, кажется, пришла не вовремя.

Роман повернулся.

Увидел меня.

И на одну секунду в его лице появилось то самое выражение, из-за которого мне пришлось срочно вспомнить, что вчера я не дала ему себя поцеловать.

— Доброе утро.

— Это спорное утверждение. Что здесь происходит?

— Папа готовит завтрак, — сообщила Ася. — Сам.

— Вижу. Просто мой мозг требует доказательств, что это не постановка для семейного слушания.

Марк поднял голову.

— Не постановка. Я проверял. Папа уже испортил два сырника честно.

— Они не испорчены, — сказал Роман.

— Они пережили сложную судьбу.

Я подошла ближе и посмотрела на тарелку. На ней лежали два сырника, которые действительно выглядели так, будто жизнь поставила перед ними непростые вопросы.

— Очень характерные, — сказала я.

Роман посмотрел на меня.

— Вы используете мои вчерашние слова против меня.

— В семье это называется традиция.

Ася радостно захлопала.

— У нас традиция! Папа портит сырники, Вера говорит красиво, Марк записывает!

— Я не записываю, — сказал Марк.

— А что ты делаешь?

Он повернул тетрадь.

На странице было написано:

“Пункт пятнадцать. Если папа пытается быть домашним, нельзя сразу смеяться. Нужно дать ему шанс испортить еду достойно”.

Я прочитала и медленно кивнула.

— Мудро.

Роман вздохнул.

— Я жалею, что разрешил этот список.

— Поздно, — сказал Марк. — Он уже часть семейного архива.

Инга Павловна не выдержала:

— Семейный архив не должен включать оценку завтраков.

— Это исторический документ, — возразил Марк.

— Это тетрадь.

— Все исторические документы когда-то были просто чем-то.

Я поставила сумку на стул и подошла к Роману.

— Дайте.

— Что?

— Лопатку. Пока сырники не подали заявление о защите формы.

— Я справлюсь.

— Конечно. Но пусть вы справитесь под наблюдением специалиста.