— Марк, — сказал он.

— Нормально, — ответил Марк. — Ты не испортил.

Роман молчал.

Видимо, не знал, как правильно реагировать на такую редкую похвалу.

— Я добавлю это в список, — сказал Марк.

— В какой пункт? — спросила я.

Он подошёл ближе.

Лицо у него было спокойное. Слишком спокойное для ребёнка, который только что увидел мать, отца и женщину, к которой уже успел привязаться, в одном очень сложном разговоре.

— Отдельный, — сказал он. — “Иногда взрослые говорят почти правильно, но это всё ещё не гарантия”.

Я опустилась рядом с ним на корточки, забыв, что платье не предназначено для внезапных переговоров на школьном полу.

— Марк.

— Что?

— Я знаю, что это было странно.

— У нас последнее время всё странно.

— Да.

— И ты сейчас опять скажешь, что не уйдёшь молча.

— Скажу.

— И что не будешь делать вид.

— Тоже скажу.

Он посмотрел на меня прямо.

В его глазах не было детской простоты. Только усталое, колючее ожидание правды.

— Тогда скажи не как взрослые.

— Хорошо.

Я сглотнула.

— Мне страшно. Я не знаю, как правильно. Я злюсь, когда меня называют не тем, кто я есть. Я не хочу, чтобы ты и Ася думали, будто я играю в вашу семью. И я не обещаю, что всё получится идеально. Но я здесь не потому, что мне сказали стоять рядом с вашим папой. Я здесь потому, что хочу быть рядом с вами. Пока честно получается — буду.

Марк слушал, не перебивая.

Потом посмотрел на Романа.

— А ты?

Роман не присел. Не сразу. Но потом всё-таки опустился рядом. Неловко, сдержанно, но на уровень сына.

— Я тоже не знаю, как правильно, — сказал он. — Но больше не хочу решать за всех, а потом называть это защитой.

Марк молчал.

Долго.

Потом сказал:

— Только не делайте вид, если собираетесь уйти. Мы уже не маленькие.

— Только не делайте вид, если собираетесь уйти. Мы уже не маленькие.

Марк сказал это тихо, но вокруг почему-то сразу стало слышно всё лишнее: как в школьном холле кто-то смеётся возле стенда с поделками, как шуршит пакет с открытками в руках у Аси, как директор вежливо благодарит очередных родителей, как за спиной Романа кто-то осторожно произносит фамилию Ветров.

Обычная школьная суета не знала, что рядом с лотерейным столом девятилетний мальчик только что поставил двум взрослым условие честности.

И, пожалуй, это условие было важнее всех наших подписанных бумаг.

Я смотрела на Марка снизу вверх — всё ещё сидела перед ним на корточках, в своём красивом зелёном платье, которое Ася одобрила как “достаточно сильное и немного папоопасное”. Платье теперь натянулось на коленях, сумка съехала с плеча, Семён-динозавр торчал из неё так, будто тоже ждал ответа.

Роман молчал.

Но это было не прежнее молчание, которым он закрывал разговор, как дверь кабинета. Сейчас он молчал иначе — будто действительно не хотел сказать первое удобное слово, лишь бы успокоить сына. И это стоило признать. Даже если я всё ещё не знала, что делать с мужчиной, который мог одной рукой подписывать документы, а другой — так осторожно держать мою ладонь, что у меня внутри сбивался весь здравый смысл.

— Мы не будем делать вид, — сказал Роман наконец.

Марк прищурился.

— Это обещание или взрослая формулировка?

— Обещание.

— Папа, у тебя обещания иногда выглядят как пункты договора.

— Тогда без договора, — ответил Роман. — Обещаю тебе как отец.

Марк отвернулся на секунду.

Очень короткую.

Но я успела заметить, как он сглотнул и как быстро снова собрал лицо в привычное “я просто анализирую этих странных людей”.

— Ладно, — сказал он. — Пока засчитано.

— “Пока” — это тоже не самое приятное слово, — сказала я.

— Взрослым можно говорить “пока”, а детям нельзя?

— Детям можно всё, что они потом готовы объяснить.

— Тогда пока засчитано, но с наблюдением.

Роман кивнул.

— Принимается.

Я поднялась, и тут же поняла, что корточки перед Марком были прекрасным эмоциональным решением и ужасным физическим. Колени предательски напомнили, что я уже не школьница на репетиции, а взрослая женщина, которая пытается удержать равновесие между бывшей женой, строгим отцом, двумя детьми и словом “невеста”, которое само по себе могло уронить человека с каблуков.

Роман заметил, как я чуть качнулась, и подал руку.

Я посмотрела на неё.

Рука была просто рукой.

Большой, тёплой, уверенной.

Ничего особенного.

Если не считать того, что недавно эта рука впервые публично взяла мою, а потом Роман сказал Алисе, что доверяет мне. Не “использует”. Не “согласовал”. Не “оформил”. Доверяет.

И теперь моя голова пыталась убедить меня, что надо держать дистанцию, а пальцы почему-то помнили его прикосновение с точностью, которая мне совсем не нравилась.

Я всё-таки взялась за его руку, чтобы подняться.

— Спасибо, — сказала я.

— Пожалуйста.

Обычное слово.

Обычный ответ.

Только мы оба задержали руки на полсекунды дольше, чем требовалось.

Марк кашлянул.

— Я всё ещё здесь.

Я тут же отпустила Романа.

— Очень полезное напоминание.

— Пункт тринадцать, — сказал Марк, доставая тетрадь. — Взрослые забывают про детей, когда у них начинается странное молчание.

— Это клевета, — сказала я.

— Это наблюдение.

— Очень неудобное.

— Значит, точное.

Роман посмотрел на сына с таким выражением, будто впервые всерьёз задумался, можно ли официально запретить наблюдательность в школьных холлах.

Ася подбежала к нам в этот момент, сияющая, с пакетом открыток и двумя маленькими бумажными сердечками, приклеенными к пальцам.

— Марк! Ты продал все билеты?

— Почти.

— А папа купил?

— Папа сегодня уже скупил твой художественный фонд.

— Это другое. Лотерея — удача.

— Папа считает, что удачу тоже можно организовать.

Роман спокойно сказал:

— Я слышу.

— Мы знаем, — ответили дети хором.

Я не выдержала и рассмеялась.

Ася сунула мне одно бумажное сердечко.

— Это тебе.

— За что?

— За то, что ты не сбежала от Алисы.

Я замерла.

Роман тоже.

Марк резко посмотрел на сестру, но она уже приклеивала второе сердечко на край пакета и не замечала, как взрослые в очередной раз начали дышать осторожнее.

— Ась, — сказала я мягко, — я не сбежала не потому, что я очень смелая. Мне тоже было неприятно.

Она подняла на меня глаза.

— Но ты улыбалась.

— Улыбка иногда помогает не сказать лишнее.

— А я бы сказала.

— Что?

Ася подумала.

— Что Вера не временная. Она уже запомнила, где мои важные камешки.

Я наклонилась к ней.

— Это действительно серьёзный аргумент.

— Конечно. Марк даже не знает, где синий.

— Знаю, — сказал Марк.

Ася ахнула.

— Ты следил?

— Нет. Ты прячешь его каждый раз в одно и то же место.

— Это называется традиция!

— Это называется плохая секретность.

— Дети, — сказал Роман.

— Что? — Марк посмотрел на него почти невинно. — Мы обсуждаем камни. Это безопаснее, чем взрослые отношения.

Я прикрыла глаза ладонью.

— Марк Романович, вы становитесь слишком опасны для семейных мероприятий.

— Я давно предупреждал.

Роман вдруг сказал:

— Тогда поехали домой.

И это слово — “домой” — почему-то прозвучало громче, чем аплодисменты в актовом зале.

Не “в дом”.

Не “к нам”.

Домой.

Я не знала, относилось ли это ко мне. Не хотела знать. Потому что если начну разбирать каждую интонацию Романа, то однажды обнаружу себя за кухонным столом с графиком “когда мужчина сказал что-то слишком значимое, но сделал вид, что это обычная фраза”. Марк бы, конечно, помог составить таблицу. Ася украсила бы её наклейками. Инга Павловна попыталась бы заламинировать.