Он сказал ровно.

Сухо.

Почти делово.

Но именно поэтому слова ударили сильнее.

Ася удовлетворённо кивнула, будто всё стало ясно.

— Тогда пусть Вера смотрит хорошо.

— Постараюсь, — сказала я.

Марк опустил взгляд в тарелку, но его плечи стали чуть менее напряжёнными.

Завтрак закончился без катастрофы, если не считать того, что Ася попыталась положить кусочек сырника Семёну, а Инга Павловна произнесла фразу “динозавры не едят творожное”, после которой сама же, кажется, осознала, насколько далеко зашла новая жизнь этого дома.

Роман поднялся первым.

— Вера, когда дети уйдут наверх, зайдите в кабинет.

— Хорошо.

— Папа, — сказала Ася, — а Вера потом вернётся?

Он посмотрел на дочь.

— Конечно.

Вот это “конечно” было произнесено так уверенно, что я почему-то испугалась больше, чем если бы он промолчал.

Потому что люди вроде Романа Ветрова не говорили “конечно” там, где не могли проконтролировать реальность.

А реальность, как я уже успела убедиться, терпеть не могла, когда её контролируют.

Через десять минут дети поднялись наверх. Марк должен был собрать рюкзак, хотя до занятий было ещё время; Ася — переодеться, потому что жёлтое платье, по словам Инги Павловны, “не соответствовало дневному блоку”. Ася спросила, можно ли дневному блоку самому переодеться, если он такой придирчивый. Я сделала вид, что кашляю. Инга Павловна сделала вид, что не слышит. Дом Ветровых продолжал развиваться.

В кабинет я шла уже без шуток в голове.

Это было редкое и неприятное состояние.

Обычно шутки появлялись сами. Они были моим способом держать равновесие, когда жизнь подсовывала мне слишком дорогой холл, слишком холодного работодателя, слишком умных детей или слишком сильное желание задержаться там, где задерживаться опасно.

Но сейчас внутри было пусто.

Не страшно даже.

Просто очень ясно.

За дверью кабинета меня ждали не сырники и не спор о подушках. Там было что-то, что могло сдвинуть всю хрупкую конструкцию, которую мы собирали эти недели из смеха, завтраков, детских записок, неловких разговоров и Романовых попыток быть не только строгим.

Я постучала.

— Войдите.

Кабинет Романа был всё тем же: тёмное дерево, большой стол, папки, экран, книги, окно в сад. Только теперь я знала, что за этим окном дети однажды строили замок из подушек в доме, где раньше боялись лишнего шума. Знала, что в нижнем ящике стола Роман хранит рисунок Аси с островом, где взрослые не говорят “потом”. Он думал, что я не видела. Я видела. Просто промолчала. Иногда уважение к чужим тайникам важнее победы в споре.

Роман стоял у окна.

На столе лежал конверт.

Белый.

Плотный.

Слишком официальный, чтобы быть доброй новостью.

Рядом — несколько распечатанных листов, открытый ноутбук и телефон. Порядок на столе был безупречным, но в нём чувствовалась спешка. Одна папка лежала под углом. Для Романа Ветрова это почти равнялось крику.

— Садитесь, — сказал он.

— Когда вы говорите таким голосом, хочется стоять. Для мобильности.

— Вера.

— Поняла. Сажусь.

Я опустилась в кресло напротив стола. То самое кресло, где когда-то сидела на собеседовании с мокрым подолом и резюме, а он решал, достаточно ли я безопасна для его идеального режима. Теперь я сидела здесь как человек, которому он собирался доверить что-то семейное. Мир иногда разворачивается так резко, что хочется попросить его не делать движений без предупреждения.

Роман взял конверт.

— Сегодня утром пришло официальное уведомление от представителей Алисы.

Имя упало между нами так, будто в комнате открыли окно зимой.

Алиса.

Я слышала его нечасто.

Дети почти не говорили о матери. Не потому что им запрещали. Нет. В этом доме запреты обычно были видны сразу: они лежали на поверхности, ровные и подписанные. С Алисой всё было иначе. Её отсутствие чувствовалось как комната, дверь в которую давно закрыли, но из-под неё всё равно тянуло холодом.

Я знала только общее: бывшая жена Романа, мать Марка и Аси, много лет жила отдельно, появлялась редко, красиво и непредсказуемо, как дорогая открытка из места, куда детей не пригласили. Для Аси она была полусказкой с неправильным финалом. Для Марка — темой, которую он закрывал сарказмом быстрее, чем взрослые успевали подобрать мягкие слова. Для Романа — виной, о которой он не говорил, но носил её так, будто она была частью костюма.

— Что она хочет? — спросила я.

— Пересмотреть порядок участия в жизни детей.

— Пересмотреть — это как?

— Через семейное слушание. С возможностью временных ограничений моих единоличных решений.

Я посмотрела на него.

— То есть она хочет доказать, что вы не справляетесь?

— Формально — что детям необходима более сбалансированная семейная среда.

— Какая удобная формулировка. В неё можно завернуть что угодно и поставить бантик.

Роман положил листы передо мной.

Я не взяла их сразу.

— Она давно не была частью их ежедневной жизни, — сказал он. — Но сейчас у неё есть основания утверждать, что ситуация изменилась.

— Какие основания?

Он нажал клавишу на ноутбуке и повернул экран ко мне.

Там была открыта страница с публикацией.

Фотография из школы.

Я сразу узнала этот день: благотворительная ярмарка, где Ася продавала кривые бумажные закладки, Марк делал вид, что ему стыдно за нас всех, а Роман впервые стоял за детским столом и пытался понять, почему клей оказывается на рукаве быстрее, чем на бумаге. Кто-то снял короткий момент: Ася тянет его за руку, я смеюсь, Марк стоит рядом, а Роман смотрит на меня не как на сотрудницу.

Вот именно это и было плохо.

На фото он смотрел так, как не должен смотреть мужчина на няню, если все вокруг хотят простых объяснений.

Заголовок был мерзко бодрым:

“Строгий миллиардер Ветров нашёл детям новую маму?”

Я закрыла глаза на секунду.

Не потому что было больно.

Просто чтобы не сказать вслух всё, что думаю о людях, которые превращают детей в наживку для чужого любопытства.

— Миллиардер? — спросила я, открывая глаза. — Они вообще проверяют факты или просто добавляют нули для красоты?

— Вера.

— Я стараюсь не комментировать главное, потому что главное хочется ударить сковородкой.

— Сковородка не поможет.

— Вы просто не пробовали правильную.

Он смотрел на меня серьёзно, но я заметила: напряжение в его лице стало чуть меньше. Ненамного. На толщину одного моего глупого ответа. Иногда этого хватало, чтобы человек снова начал дышать ровнее.

— Алиса утверждает, что дети вовлечены в публичную историю, которую я не контролирую, — сказал он. — Что в доме появилась посторонняя женщина с неопределённым статусом. Что отношения между взрослыми могут влиять на эмоциональную стабильность Марка и Аси.

— Посторонняя женщина, — повторила я.

Вот оно.

Слово, которое почему-то задело сильнее, чем должно было.

Посторонняя.

Я была человеком, который знал, где Ася прячет “важные камешки”, почему Марк не любит, когда его спрашивают о школе прямо после возвращения, как Роман пьёт чай, когда устал, и что Инга Павловна однажды улыбнулась плюшевому зайцу, думая, что никто не видит.

Но формально Алиса была права.

Я не была им родственницей.

Не была женой.

Не была матерью.

Я была Верой Соколовой, женщиной, которую однажды наняли на испытательный срок, а потом забыли объяснить сердцу, что испытательный срок закончился.

— Вы не посторонняя, — сказал Роман.

Я подняла на него глаза.

Он произнёс это быстро. Почти резко. Так, будто сам не ожидал, что ответит раньше, чем подберёт безопасную формулировку.

— Для документов — посторонняя, — сказала я мягче. — Для людей — нет. Но документы, к сожалению, не умеют смотреть, как Ася засыпает, если ей обещали сказку про Семёна.

Роман провёл рукой по краю стола и остановился.