— Нет. Он решит, что вы взрослый, который умеет признать ошибку до того, как ребёнок перестанет ждать.

Он молчал.

Потом пошёл наверх.

Я осталась в холле одна.

Почти.

Потому что через пару минут из кухни выглянула Инга Павловна.

— Чай всё ещё возможен.

— Вы используете чай как миротворческий инструмент?

— В этом доме уже использовали динозавра как юридического свидетеля. Чай не хуже.

Я устало улыбнулась.

— Налейте.

На кухне было тихо.

Инга Павловна поставила передо мной чашку, а рядом — одну Данину булочку на маленькой тарелке. Никаких комментариев. Только булочка, аккуратная салфетка и её строгая забота, которая всегда делала вид, что она просто порядок.

— Инга Павловна, — сказала я, — а вы как думаете, можно быть рядом с семьёй и не потерять себя?

Она не ответила сразу.

Поставила чайник ровнее.

Поправила ложку.

Потом сказала:

— Если семья настоящая, она не должна требовать исчезновения человека. Только изменения порядка на полке.

— Это почти философия.

— Это хозяйственный опыт.

— А если полка сопротивляется?

— Значит, полка привыкла быть пустой.

Я посмотрела на неё.

Она смотрела на чашку, но я поняла: речь не о полке.

— Роман Андреевич всю жизнь считал, что если дорогую вещь поставить подальше от края, она не разобьётся, — сказала Инга Павловна. — С детьми этот метод не работает. С вами, подозреваю, тоже.

— Я не дорогая вещь.

— Именно поэтому метод особенно не работает.

Наверху хлопнула дверь.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы я вздрогнула.

Через минуту по лестнице спустился Марк.

Один.

Лицо спокойное.

Слишком.

Он вошёл на кухню и увидел булочку.

— Это от Дани?

— Да.

— Можно?

— Конечно.

Он взял булочку, отломил кусок, сел напротив меня.

Инга Павловна тактично ушла к раковине, хотя было видно, что она не пропустит ни одного слова. В этом доме никто ничего не пропускал. Просто некоторые делали это с полотенцем в руках.

— Папа извинился, — сказал Марк.

— Хорошо.

— Плохо.

— Почему?

— Потому что я сначала не поверил.

Я молчала.

Он крошил булочку пальцами.

— Он сказал, что сорвался не из-за меня. Из-за себя. Из-за того, что ревнует и боится, что ты уйдёшь.

Я осторожно вдохнула.

— Он сказал это тебе?

— Да.

— И?

— И это было ужасно неловко.

— Верю.

— Я сказал, что взрослые должны решать такое без меня.

— Ты прав.

— А потом сказал, что если он снова всё испортит, я буду на стороне Аси.

— А он?

— Сказал, что это правильно.

Я почувствовала, как сердце сжалось.

— Марк…

Он поднял глаза.

И вот теперь я увидела, что спокойствие было тонким. Слишком тонким. Под ним — страх, злость, усталость и то самое детское отчаянное желание, чтобы взрослые наконец перестали рушить то, к чему дети успели привыкнуть.

— Ты уедешь? — спросил он.

— Сегодня?

— Вообще.

Я не стала отвечать сразу.

Он бы не простил быстрого красивого ответа.

— Я не знаю, как всё будет, — сказала я. — Но я не собираюсь исчезать.

— Это вы уже говорили.

— Скажу ещё. Столько раз, сколько понадобится.

— А если Даня предложит тебе жить без всего этого?

— Он уже предложил мне передышку.

Марк напрягся.

— И?

— Я приехала сюда.

Он смотрел на меня долго.

Потом тихо сказал:

— Я уже привык, что ты дома.

Вот оно.

Не “мы”.

Не “Ася”.

Не “папа”.

Я.

Марк.

Этот колючий, умный, ранимый мальчик наконец сказал не через список, не через сарказм, не через заботу о сестре.

Он сказал о себе.

Я не стала тянуться к нему.

Сначала.

Потом всё-таки спросила:

— Можно?

Он понял.

Сделал вид, что не понял.

Потом пожал плечом.

— Только без сцены.

Я встала, подошла и осторожно обняла его за плечи. Не крепко. Не как маленького. Просто так, чтобы он мог в любой момент выбраться.

Он не выбрался.

Сначала стоял деревянно.

Потом чуть-чуть, почти незаметно, прижался лбом к моему плечу.

— Я не хочу опять привыкать неправильно, — сказал он так тихо, что, возможно, услышала только я.

— Я тоже.

— Взрослые всё портят.

— Часто.

— Ты тоже взрослая.

— К сожалению.

— Значит, можешь испортить.

— Могу.

Он поднял голову.

— Странно, что ты это признаёшь.

— Я не хочу делать вид.

Марк смотрел на меня долго.

— Ладно, — сказал он наконец. — Тогда пока не уходи далеко.

Это было не просьбой.

Не приказом.

Не детским капризом.

Это было разрешение остаться ближе.

И оно оказалось важнее всех взрослых признаний за последние дни.

Вечером я всё-таки собирала сумку.

Не потому что решила уйти.

Именно это я повторяла себе, складывая в неё свои вещи из гостевой: щётку, свитер, блокнот, зарядку, Асин карандаш, который снова непонятно как оказался у меня, и записку “не уходи тихо”, которую я не смогла оставить на столике.

Я собиралась уехать к себе на ночь.

Побыть одна.

Не назло Роману.

Не в наказание.

Не потому что Даня предложил “место без камер”.

А потому что если я не выйду из этого дома хотя бы на несколько часов, то перестану различать, где моё решение, а где чужой страх держит меня за рукав.

В дверь гостевой постучали.

— Да?

Роман вошёл не сразу.

Сначала открыл дверь.

Остановился.

Увидел сумку.

И, кажется, на секунду забыл, как дышать.

— Вы уезжаете.

— На ночь.

— К себе?

— Да.

Он кивнул.

Слишком ровно.

— Понятно.

— Не делайте это слово кирпичной стеной.

— Я стараюсь.

— Плохо.

— Знаю.

Он стоял у двери и не входил дальше, будто боялся, что шаг в комнату уже будет давлением.

Я продолжила складывать вещи, хотя руки стали неуклюжими. Свитер никак не хотел помещаться в сумку. Предатель.

— Я поговорил с Марком, — сказал он.

— Он сказал.

— Спасибо, что отправили.

— Это не моя заслуга. Это ваша обязанность.

— Да.

Я закрыла сумку.

Молния заела.

Разумеется.

В самый драматический момент бытовые предметы всегда решают участвовать.

— Да что ж такое, — пробормотала я.

Роман сделал шаг.

Остановился.

— Можно?

Я хотела сказать “сама”.

Потому что самостоятельность, границы и всё такое.

Но молния действительно была против меня, а превращать сумку в символ феминистической борьбы с фурнитурой было уже перебором.

— Можно.

Он подошёл, аккуратно взял молнию, чуть поправил ткань и закрыл сумку одним движением.

Конечно.

Даже сумки его слушались.

— Предательница, — сказала я сумке.

Роман посмотрел на меня.

— Вы разговариваете с вещами чаще, чем я думал.

— Вещи иногда отвечают честнее людей.

— Что сказала сумка?

— Что ей тоже тяжело.

Он опустил руку.

Между нами снова осталось это расстояние — почти приличное, почти безопасное, почти невозможное.

— Я не хочу, чтобы вы уезжали, — сказал он.

Вот.

Наконец.

Не “это небезопасно”.

Не “ситуация требует”.

Не “после публикации лучше”.

А просто.

Я.

Не хочу.

— Роман…

— Я понимаю, что вы имеете право. Понимаю, что вам нужно пространство. Понимаю, что сегодня я снова попытался удержать вас не тем способом. И что, если сейчас начну приводить доводы, вы будете правы, если уйдёте сразу.

Я молчала.

Он смотрел не на сумку.

На меня.

— Я не умею просить правильно, — сказал он. — Но прошу: не уходи сейчас.

— Я не умею просить правильно, — сказал Роман. — Но прошу: не уходи сейчас.