Пальцы легли ровно.

Слишком ровно.

— Поэтому я вызвал юристов.

— И что они предлагают?

Он молчал.

Я сразу поняла: ничего хорошего.

— Роман.

— Официально закрепить ваш статус в доме.

— Как няни?

— Нет.

— Как семейного сопровождающего?

— Это первый вариант.

— Звучит так, будто меня можно будет найти в приложении к инструкции для холодильника.

— Вера.

— Простите. Нервничаю.

Он обошёл стол и сел напротив, не за столом, а в кресло рядом. Это было необычно. Роман всегда выбирал позицию, где между ним и человеком была поверхность: стол, документ, правило, расстояние. Сейчас стола между нами не было.

И от этого мне стало совсем не по себе.

— Первый вариант слабый, — сказал он. — Он подтверждает, что вы работаете с детьми, но не снимает главный аргумент Алисы: вы не часть семьи.

Я заставила себя улыбнуться.

— Ну, технически Семён тоже не часть семьи, но попробуйте сказать это Асе.

— Я говорю серьёзно.

— Я тоже. Просто у меня серьёзность выходит с побочными эффектами в виде шуток.

Он посмотрел на мои руки.

Я только тогда заметила, что сжимаю край сумки.

— Есть второй вариант, — сказал Роман.

— Мне уже не нравится, как вы строите предложения.

— Нам нужен контракт.

Я выдохнула.

Даже почти рассмеялась.

— Контракт? Конечно. Куда же без него. В вашем доме даже подушки, кажется, лежат на основании устного соглашения.

— Не такой контракт.

— А какой? Новый договор? Расширенные обязанности? Официальный статус? “Вера Соколова, ответственная за детский смех, семейную нестабильность и динозавровую дипломатию”?

Он не улыбнулся.

И вот тогда смешное во мне закончилось.

Совсем.

Роман смотрел прямо. Спокойно. Но под этой спокойной поверхностью было такое напряжение, что я вдруг увидела не босса, не строгого папу, не мужчину, который привык решать чужие проблемы одним звонком. Я увидела отца, у которого кто-то попытался забрать право быть рядом с детьми. И человека, который не умел просить, поэтому снова собирался оформить просьбу так, чтобы она выглядела как решение.

— Юристы считают, — произнёс он, — что самый сильный способ показать стабильность семьи — это официально обозначить наши отношения.

Я долго смотрела на него.

— Наши отношения?

— Да.

— Роман Андреевич, вы сейчас вступаете на очень тонкий лёд. Причём в дорогих ботинках и без страховки.

— Я понимаю.

— Нет. Не уверена, что понимаете.

— Вера, я предлагаю вам стать моей невестой.

И вот тут я действительно рассмеялась.

Не потому что было смешно.

А потому что мой мозг, видимо, решил, что это единственный доступный способ не уронить себя с кресла.

Смех получился короткий, нервный, совершенно неуместный. Роман смотрел на меня так, будто заранее ожидал любой реакции, кроме этой. Хотя, честно говоря, он сам виноват. Нельзя предлагать женщине фиктивную помолвку голосом человека, который обсуждает замену штор в гостиной.

— Простите, — сказала я, прижимая ладонь к губам. — Вы просто произнесли это так, будто предлагаете мне взять дополнительную смену в четверг.

— Я понимаю, как это звучит.

— Нет, Роман. Вы не понимаете. Вы только что сказали: “Станьте моей невестой” с выражением лица “подпишите здесь и здесь”.

— Это не романтическое предложение.

— Заметно.

— Это юридический и семейный шаг.

— Ещё лучше. Я всегда мечтала, чтобы меня позвали замуж из-за юридического шага. Очень женственно. Очень волнительно. Где тут у вас занавес, чтобы я могла драматично в него завернуться?

Он встал.

— Я не зову вас замуж.

— Вы только что употребили слово “невеста”.

— Временный публичный статус.

— Ах, временный. Тогда всё нормально. Я временно надену кольцо, временно буду улыбаться, временно объясню детям, что взрослые опять придумали красивую ложь для их же спокойствия.

— Детям мы не будем лгать.

— А что скажем? Что папа подписал маму по контракту?

Слова вылетели раньше, чем я успела их остановить.

И повисли между нами.

Мама.

По контракту.

Роман замер.

Я тоже.

В кабинете стало тихо так, что даже сад за окном будто отошёл подальше, чтобы не мешать нашей катастрофе.

— Я не говорил о маме, — сказал Роман медленно.

— Но Ася скажет.

Он отвёл взгляд.

И это было хуже любого ответа.

Потому что он знал.

Конечно, знал. Он мог не понимать половину детских эмоций сразу, мог путаться в том, где граница между заботой и контролем, мог смотреть на подушечный замок как на нарушение строительных норм. Но он не был слепым. Он видел, как Ася тянется ко мне. Как Марк проверяет, останусь ли я. Как этот дом уже впустил меня туда, куда, возможно, не стоило впускать человека без права остаться.

— Я не хочу использовать их чувства, — сказал он.

— Но это предложение их касается.

— Именно поэтому я говорю сначала с вами.

— А со мной что? Меня можно использовать?

Он резко посмотрел на меня.

— Нет.

Слишком быстро.

Слишком твёрдо.

Я встала, потому что сидеть больше не могла. Мне нужно было двигаться, иначе мысли начинали толкаться внутри, как дети перед дверью в игровую.

— Давайте уточним. Алиса начинает семейный спор. Вам нужно показать, что у детей стабильная среда. Для этого вы хотите, чтобы я стала вашей фиктивной невестой. На время. По договору. Без настоящих обещаний, но с публичной картинкой. Правильно?

— Не совсем.

— Прекрасно. Есть ещё хуже?

— Да.

Я остановилась.

— Роман, сейчас был не тот момент, когда нужно отвечать честно.

Он подошёл к столу, взял один из листов, но не протянул мне. Просто держал.

— Если слушание затянется, статус невесты может оказаться недостаточным. Вторая рекомендация — оформить брак.

Я посмотрела на него.

И в этот раз не рассмеялась.

Смех не пришёл.

Вообще ничего не пришло.

Только холодное понимание, что вот она — та самая точка, где романтическая комедия внезапно снимает туфли и становится взрослой историей, в которой у детей есть страхи, у мужчин — ошибки, у женщин — границы, а у слова “семья” слишком высокая цена.

— Брак, — сказала я.

— Фиктивный.

— Вы произносите это так, будто “фиктивный” делает слово легче.

— Я бы обеспечил вашу защиту. Условия. Финансовую независимость. Полную юридическую прозрачность. Вы не потеряете работу, жильё, свободу решений. Я не потребую от вас ничего личного.

Я подняла руку.

— Остановитесь.

Он замолчал.

— Вот сейчас вы сделали именно то, что умеете лучше всего, — сказала я. — Превратили живой ужас в список гарантий.

— Я пытаюсь предложить вам безопасность.

— А я слышу, что вы предлагаете мне стать частью схемы.

— Это не схема.

— Тогда что?

Он сжал лист.

Бумага тихо хрустнула.

Для Романа это было почти бурей.

— Попытка не потерять детей.

Вот теперь я замолчала.

Потому что с этим спорить было нельзя.

Можно было злиться на форму. На контракт. На эту ужасную деловую подачу, от которой любое женское достоинство начинало искать тяжёлый предмет. Можно было возмущаться тем, что меня поставили перед фактом, что моё место в этой семье вдруг решили измерить документами. Можно было напомнить ему, что дети — не аргумент в сделке.

Но я видела его лицо.

И понимала: Роман Ветров не торговался.

Он боялся.

Просто у него страх выглядел как юридическая стратегия.

Я подошла к окну и посмотрела в сад. Там под деревом стояла маленькая деревянная скамейка. Ася однажды заявила, что это место для “важных разговоров, которые взрослые всё равно портят”. Марк сказал, что взрослые портят не разговоры, а статистику хороших решений. Роман тогда сделал вид, что не слышит, но через день на скамейке появился мягкий плед.

Он не умел просто сказать: “Я услышал”.