— Ты напишешь, когда доедешь?

— Да.

— И завтра придёшь?

Я посмотрела на Романа.

Он ничего не сказал.

Не помог.

Не давил.

Просто оставил ответ мне.

— Приду, — сказала я.

Ася выдохнула так, будто до этого держала в себе маленькое море.

— Хорошо. Семён тоже рад.

— Передай ему, что я ценю его поддержку.

Дети ушли наверх с Ингой Павловной, которая несла черновик так, будто это опасный экспонат новой семейной эпохи. Марк на лестнице обернулся:

— Пункт про ревность не вычёркивать.

— Спокойной ночи, Марк, — сказал Роман.

— Это не ответ.

— Знаю.

— Ладно. Прогресс.

И исчез наверху.

Мы остались в гостиной вдвоём.

Я — на краю дивана.

Роман — возле столика, с официальной папкой в руках и детским черновиком, который Инга Павловна всё-таки не унесла полностью: один лист остался на столе, придавленный Семёном. Видимо, динозавр победил.

На листе крупно, Маркиным почерком, было написано:

“Папа обязан говорить правду, когда ревнует”.

Я посмотрела на эту строку.

Потом на Романа.

— Ну что, Роман Андреевич, будете думать над пунктом?

— Уже думаю.

— Опасное занятие.

— Согласен.

Он сел рядом, но не слишком близко. Между нами было расстояние в одну подушку. Раньше это расстояние казалось бы приличным. Теперь — раздражающе точным.

— Вы ревновали сегодня? — спросила я.

Сама не знаю, зачем.

Наверное, потому что Марк был прав: взрослые слишком часто прячутся за формулировками. А я устала от формулировок.

Роман посмотрел на меня не сразу.

— Сегодня?

— Не делайте вид, что уточнение времени спасёт вас от ответа.

— Да.

Вот так просто.

Я даже растерялась.

— К кому? К школьному стенду?

— К тому, как Алиса пыталась определить ваше место.

— Это ревность?

— Не только.

— А ещё?

Он положил папку на стол.

— Злость.

— На Алису?

— На себя.

Я повернулась к нему.

— Почему?

— Потому что я дал возможность появиться этим формулировкам. Сотрудница. Статус. Невеста. Близкий человек семьи. Всё это слова вокруг вас. Но они не вы.

Я молчала.

Он посмотрел на лист с Маркиным пунктом.

— Я ревновал не к человеку. К праву назвать вас. Алиса пыталась назвать вас временной. Климов — невестой. Ася — мамой. Марк — частью семьи с условием не уходить. Инга Павловна — кружкой на кухне.

Я невольно улыбнулась.

— Последнее звучит особенно серьёзно.

— Для Инги Павловны — да.

— А вы?

— А я понял, что тоже хочу назвать. Но не имею права делать это без вас.

От этого стало тихо.

Не в комнате.

Во мне.

Я смотрела на Романа и видела, как трудно ему даётся каждое слово. Он не был мужчиной, который легко раскрывает внутреннее и красиво раскладывает чувства на стол. Он скорее строил мост через реку, не зная, выдержит ли конструкция следующий шаг.

И всё равно шёл.

— Что вы хотите назвать? — спросила я.

Он не отвёл взгляд.

— То, что происходит между нами.

— И как?

— Не знаю.

— Очень по-романовски.

— Я обещал не придумывать.

Да, обещал.

И это было честнее любого готового признания.

Я опустила взгляд на свои руки. Пальцы всё ещё помнили его ладонь в школе. И то, как он отпустил меня, когда я сама убрала руку. И то, как не удерживал, когда я говорила об уходе. И то, как сейчас сидел рядом на расстоянии подушки, хотя между нами было уже куда меньше расстояния, чем хотелось моему здравому смыслу.

— Я пытаюсь сохранить дистанцию, — сказала я.

— Я вижу.

— Получается?

— Не очень.

Я бросила на него взгляд.

— У вас сегодня вечер честности?

— Похоже.

— Опасный вечер.

— Марк одобрил бы.

— Марк внёс бы поправки.

— Вероятно.

Я засмеялась тихо.

Роман смотрел на меня, и от этого смех стал мягче, чем нужно. Слишком домашним. Слишком нашим. В комнате было темно за окнами, свет от торшера ложился на стол, на Семёна, на лист с детскими поправками, на руку Романа, лежащую рядом с папкой.

— Знаете, чего я боюсь? — спросила я.

— Чего?

— Что однажды проснусь и пойму: я уже живу в вашей семье, но никто не спросил, когда я успела согласиться.

— Я спрошу.

— Что?

— Когда придёт время. Я спрошу.

— А если я скажу нет?

Он помолчал.

— Тогда я постараюсь не превратить это в переговоры.

— Постараетесь?

— Я не идеален.

— Заметила.

Он почти улыбнулся.

— Но я не хочу, чтобы вы оставались рядом из-за детей, договора, Алисы или чувства обязанности.

— А из-за чего?

— Из-за себя. Если захотите.

Я закрыла глаза на секунду.

Не надо.

Вот прямо не надо.

Нельзя говорить женщине, которая весь день пыталась удержать себя на границе, что её хотят рядом не как функцию, не как спасение, не как удобный тёплый элемент дома, а просто потому, что она сама может захотеть.

Это запрещённый приём.

Даже если мужчина не знает, что он запрещён.

Я встала.

Слишком быстро.

— Мне пора.

Роман тоже поднялся, но не шагнул ко мне.

— Я вызову машину.

— Я сама.

— Поздно.

— Роман.

Он остановился.

— Хорошо. Сами. Но напишите, когда доедете.

— Это уже пункт Аси.

— И мой.

— Вы не имеете права добавлять свои пункты в детский договор.

— Имею, если они разумные.

— Разумные пункты — самые коварные.

Я взяла сумку, но Семён, этот маленький пластмассовый саботажник, зацепился хвостом за ремешок. Я попыталась освободить его, Роман шагнул ближе, чтобы помочь, наши пальцы встретились на одном и том же динозавровом хвосте, и ситуация мгновенно перестала быть про игрушку.

Совсем.

Мы стояли слишком близко.

Семён, выполнив свою разрушительную миссию, благополучно упал на диван.

Я подняла глаза.

Роман смотрел на меня.

Не как работодатель.

Не как отец в семейной битве.

Не как мужчина, которому нужно защищать дом.

Как человек, который очень долго держал себя в руках и вдруг понял, что руки — не всё.

— Вера, — сказал он тихо.

Я должна была отступить.

Правда должна была.

Потому что есть договор. Есть дети. Есть Алиса. Есть Марк, который просил не делать вид. Есть Ася, которая уже нарисовала слишком много надежды. Есть я сама, которая не хочет стать ролью, даже если роль вдруг начинает пахнуть домом, сырниками и тёплым светом кухни.

Но я не отступила.

Он тоже.

Роман поднял руку медленно, так, что у меня было время уйти, отвернуться, пошутить, сказать что-нибудь спасительно глупое. Он коснулся пальцами моей щеки — легко, осторожно, почти вопросом.

У меня вылетели все слова.

Все.

Даже самые язвительные.

Особенно они.

Я стояла перед ним и вдруг поняла, что вся моя дистанция держится на тонкой нитке, которую можно порвать одним движением. Одним шагом. Одним поцелуем.

Роман наклонился.

Не резко.

Не забирая.

Ожидая.

И именно это ожидание оказалось самым невозможным.

Потому что, если бы он потянул меня к себе, я бы разозлилась. Если бы сказал “я хочу”, я бы нашла, что ответить. Если бы решил за нас двоих, я бы отступила без сомнений.

Но он не решал.

Он ждал моего выбора.

А я почти выбрала.

Почти.

Мои пальцы легли на его рубашку. Не оттолкнуть. Не удержать. Просто коснуться. Почувствовать, что он настоящий, тёплый, слишком близкий и слишком опасный для женщины, которая ещё утром считала слово “невеста” чужой ошибкой.

Его дыхание коснулось моего виска.

Ещё секунда — и всё изменилось бы.

Я отступила.

Не далеко.

Но достаточно.

Роман сразу убрал руку.

Без обиды.

Без давления.

И от этого стало ещё труднее.

— Не надо, — сказала я тихо.

Он молчал.