Марк кивнул.

— В этом есть юридическая дальновидность.

— Спасибо, — сказала Ася.

Я посмотрела на Романа.

У него было лицо мужчины, который впервые понял: переговоры с детьми могут оказаться сложнее заседания совета директоров.

— Пункт второй, — продолжил Марк, забирая лист. — Папа обязан говорить правду, когда ревнует.

Я поперхнулась воздухом.

Инга Павловна резко посмотрела на потолок.

Роман медленно повернул голову к сыну.

— Когда что?

— Когда ревнует.

— Марк.

— Это важный пункт. Потому что если папа ревнует, он начинает говорить про безопасность, репутацию и “мне нужно понимать ситуацию”. А на самом деле он ревнует.

Я зажала рот рукой.

Не помогло.

Смех всё равно прорвался.

Не громкий, но совершенно невозможный.

Роман посмотрел на меня.

— Вы находите это смешным?

— Нет. Я нахожу это… аналитически точным.

— Вера.

— Простите. Но ваш сын формулирует лучше Климова.

Марк явно был доволен.

— Пункт третий. Вера имеет право не отвечать на вопросы о странных взглядах.

— Благодарю, — сказала я. — Этот пункт прошу оставить.

— Но только три раза в день, — добавил Марк. — Потом всё равно надо объяснять.

— Слишком строгие условия.

— Это дом Ветровых.

— Я думала, он уже почти нормальный.

— Почти — не значит без правил.

Ася подняла руку.

— Пункт четвёртый. Если Вера уйдёт домой, она должна написать, что дошла.

Роман посмотрел на дочь.

Я почувствовала, как улыбка у меня исчезла.

Ася сказала это не капризно. Не требовательно. Очень просто. Как ребёнок, который уже знает: люди уходят, и важно хотя бы получить знак, что они не исчезли.

— Я могу так делать, — сказала я тихо.

— Всегда?

Я помолчала.

— Когда ухожу поздно — всегда. А если забуду, можно напомнить.

— Я буду, — сказал Марк.

— Не сомневаюсь.

Он посмотрел в лист.

— Пункт пятый. Инга Павловна не имеет права убирать Семёна с важных документов, если он их охраняет.

— Категорически возражаю, — сказала Инга Павловна.

Ася прижала динозавра к груди.

— Он охраняет от скучных пунктов!

— Документы должны храниться в порядке.

— Семён тоже порядок. Только с хвостом.

— Хвост не является организационным признаком.

Марк тут же записал:

— “Хвост не является организационным признаком”. Это пойдёт в приложение.

— Марк Романович!

Я уже смеялась открыто.

Роман тоже отвернулся, но плечи его подозрительно дрогнули.

Инга Павловна это заметила.

— Роман Андреевич, прошу вмешаться.

Он посмотрел на детей.

На Семёна.

На исписанный черновик.

На меня.

— Я не уверен, что Семён подчиняется моей юрисдикции.

Ася восторженно ахнула.

— Папа сказал смешно!

Марк поднял ручку.

— Пункт шестой. Папа обязан повторять удачные шутки не чаще одного раза, чтобы не испортить прогресс.

— Я не буду подписывать это, — сказал Роман.

— Тогда это будет рекомендация.

— Отлично, — сказала я. — У нас уже семейный кодекс с рекомендациями.

Инга Павловна шагнула к столику.

— Документ необходимо убрать. Это черновик взрослых соглашений, а не материал для детского творчества.

— Но там скучно, — сказала Ася.

— Именно поэтому он не предназначен для вас.

— Мы улучшаем.

— Вы портите.

— Мы оживляем, — поправил Марк. — Вера бы так сказала.

Все посмотрели на меня.

Я подняла руки.

— Не втягивайте меня в подделку договоров.

— Мы не подделываем, — сказал Марк. — Мы добавляем смысл.

Роман взял один из листов.

— Пункт седьмой, — прочитал он. — “Если взрослые не знают, любят они друг друга или нет, они не имеют права делать вид, что это только ради детей”.

Я перестала смеяться.

Роман тоже.

Марк сидел прямо, но я заметила, как его пальцы крепче сжали ручку.

Ася, кажется, не до конца понимала тяжесть пункта, поэтому добавила:

— Я хотела нарисовать сердечко, но Марк сказал, что это доказательство давления.

— Потому что взрослые пугаются сердечек, — объяснил Марк.

— Это неправда, — сказал Роман.

Марк посмотрел на него.

— Тогда почему вы оба сейчас такие лица сделали?

И вот ответить было нечего.

Потому что мы действительно сделали лица.

Те самые взрослые лица, которые дети видят лучше всего: “не сейчас”, “не при вас”, “это сложно”, “мы сами не знаем”, “пожалуйста, не спрашивай то, что мы не готовы произнести”.

Я села на край дивана.

— Марк, Ася, — сказала я, — этот пункт важный. Но он не решается быстро.

— Всё важное не решается быстро, — буркнул Марк. — Зато документы быстро появляются.

Роман положил лист обратно на стол.

— Ты прав.

— Папа, опять?

— Да.

— Ты сегодня побьёшь рекорд.

— Возможно.

Ася подползла ко мне с листом.

— А ты не злишься, что я написала “после свадьбы”?

Я посмотрела на её круглые глаза.

На крошечные пальцы, испачканные карандашом.

На Семёна, которого она прижимала локтем.

— Нет, солнце. Не злюсь.

— А боишься?

— Немного.

— Потому что свадьба?

— Потому что ты очень хочешь, чтобы всё стало хорошо быстро.

Она кивнула.

— Хочу.

— Я знаю. Я тоже хочу, чтобы было хорошо. Но если мы поторопимся и назовём всё слишком рано, можно запутаться ещё больше.

Ася задумалась.

— А если написать: “Вера читает сказки, пока сама хочет”?

Марк сразу сказал:

— Лучше.

Роман тоже:

— Честнее.

Я посмотрела на Асю.

— Вот это я могу подписать.

Она засияла и торжественно перечеркнула старую строку. Получилось так криво, что черновик стал ещё менее юридическим и куда более семейным.

Инга Павловна всё-таки не выдержала.

— Теперь документ точно необходимо убрать. Его невозможно будет восстановить.

— И слава богу, — сказала я.

Роман посмотрел на черновик.

— Этот — не нужно восстанавливать.

— Роман Андреевич, — строго сказала Инга Павловна, — документы не должны находиться в доступе детей.

— Согласен.

— И не должны использоваться для творческих поправок.

— Спорно, — сказал Марк.

— Не спорно.

— Семён не согласен.

— Семён не является стороной обсуждения.

— Он моральный сопровождающий, — напомнила Ася.

Роман взял папку.

— Инга Павловна, официальный экземпляр у меня. Этот черновик можно оставить.

Она посмотрела на него так, будто он предложил хранить на рояле грязный велосипед.

— Оставить?

— Да.

— Исписанный детьми черновик семейного соглашения?

— Да.

— В каком качестве?

Роман посмотрел на Марка.

На Асю.

Потом на меня.

— В качестве напоминания, что не всё важное пишут взрослые.

Инга Павловна молчала.

Я тоже.

Ася прошептала:

— Папа сегодня очень развивается.

Марк кивнул.

— Подозрительно, но полезно.

Я смотрела на Романа и думала: вот именно так он и становится опасным. Не когда берёт за руку при Алисе. Не когда говорит, что доверяет. А когда оставляет исписанный детский черновик вместо того, чтобы убрать “непорядок” в папку.

Потому что это уже не жест для меня.

Это изменение дома.

А влюбиться в мужчину, который меняется ради детей, гораздо опаснее, чем в мужчину, который просто красив в костюме.

— Дети, наверх, — сказала Инга Павловна, видимо решив спасать остатки режима хотя бы словом. — Уже поздно.

— Но мы не дописали пункт про ревность, — сказала Ася.

— Его достаточно, — быстро сказала я.

Марк посмотрел на Романа.

— Папа?

Роман спокойно ответил:

— Я подумаю над этим пунктом.

— Над правдой или над ревностью?

— Над обоими.

Марк удовлетворённо кивнул.

— Уже лучше, чем “это не обсуждается”.

Ася подошла ко мне и обняла.