— Как приятно, — сказала я. — Я уже выросла из няни, но ещё не доросла до мебели.

Елена Аркадьевна посмотрела на меня внимательнее.

— Второй вариант — соглашение о семейном сопровождении с отдельным протоколом доверенного лица. Он позволяет Вере Сергеевне участвовать в школьных и бытовых вопросах, быть рядом с детьми на встречах и выступать в качестве устойчивого взрослого в их повседневной жизни.

— Звучит уже менее пугающе, — сказала я.

— Но, — добавил Климов.

Разумеется.

В юридических разговорах “но” всегда приходит в хорошем костюме и портит воздух в комнате.

— Но этот вариант слабее в публичном и семейном споре, — продолжил он. — Представители Алисы уже делают акцент на том, что Вера Сергеевна находится в неопределённом личном статусе по отношению к Роману Андреевичу. Если мы не дадим этому статусу ясное объяснение, они дадут своё.

— То есть если мы не назовём себя сами, нас назовут за нас, — сказала я.

— Именно.

Роман стоял у окна.

Поза спокойная.

Плечи ровные.

Но я уже знала: чем спокойнее он выглядит, тем больше внутри напряжения. Хотелось подойти и сказать ему какую-нибудь глупость про то, что окно ни в чём не виновато, не надо прожигать его взглядом. Но при Климове и Елене Аркадьевне это прозвучало бы слишком… нашим.

А у нас, как выяснилось, ещё не было названия.

— Третий вариант? — спросила я.

Климов открыл папку.

— Публичное обозначение отношений между Романом Андреевичем и Верой Сергеевной как личных и серьёзных. На первом этапе — помолвка. Не обязательно немедленное оформление брака, но статус невесты позволяет объяснить присутствие Веры Сергеевны в доме не только рабочими обязанностями.

Я услышала слово.

Невеста.

Второй раз за утро.

И на этот раз оно прозвучало не из уст Романа, а из уст юриста, что было ещё хуже. У Романа оно хотя бы выглядело как неловкая попытка защитить детей. У Климова — как правильная графа.

— А Вера Сергеевна при этом человек или приложение к статусу? — спросила я.

Елена Аркадьевна ответила раньше Климова:

— Именно поэтому мы здесь. Чтобы её позиция была прописана отдельно.

Мне понравилось, что она сказала “её”, а не “объекта сопровождения”. Уже что-то.

— Моя позиция простая, — сказала я. — Никакой лжи детям. Никакой продажи семейной картинки. Никаких постановочных сцен. Никаких обещаний, которые потом развалятся у них на глазах.

Климов сделал пометку.

— Понимаю.

— Сомневаюсь, но ценю попытку.

Роман повернулся от окна.

— В соглашение вносятся все условия Веры.

Климов посмотрел на него.

— Все?

— Все.

— Некоторые могут ослабить публичную линию.

— Тогда линия будет честнее.

Я посмотрела на Романа, и мне пришлось быстро опустить взгляд, потому что в груди стало слишком тесно от этой фразы.

Честнее.

Он выбрал не сильнее.

Не выгоднее.

Не безопаснее.

Честнее.

Вот так, шаг за шагом, он ломал мои попытки держать дистанцию. Не красивыми жестами. Не внезапной мягкостью. А тем, что в самый важный момент вставал на ту сторону, где стояли дети. И я.

Климов явно не был вдохновлён, но возражать не стал.

Обсуждение длилось почти час.

Я узнала о себе много нового. Например, что моё присутствие в доме можно назвать “стабилизирующим фактором”, “значимой эмоциональной связью” и “устойчивым элементом повседневной семейной структуры”. Я предложила вариант “женщина, которая знает, где лежат Асинины бантики и как не поругаться с Марком до обеда”, но Климов почему-то не записал.

Елена Аркадьевна оказалась куда человечнее, чем выглядела сначала. Она уточняла про детей аккуратно, не превращая их в папки. Спросила, как Ася реагирует на разговоры о матери. Спросила, что именно закрывает Марка. Не давила. Не лезла. Слушала.

Роман почти всё время молчал.

Но когда Климов предложил включить пункт о “контроле публичного поведения Веры Сергеевны”, Роман сказал:

— Нет.

Климов поднял глаза.

— Роман Андреевич, это стандартная мера.

— Вера не мой актив.

Мне захотелось встать, выйти, подышать, вернуться и попросить его повторить это ещё раз, но уже не при юристах, чтобы можно было нормально отреагировать.

Вместо этого я сказала:

— Благодарю. Я как раз собиралась возражать против превращения себя в актив. Особенно до обеда.

Климов вычеркнул пункт.

Потом предложил “согласование личных контактов, способных повлиять на семейный образ”. Тут уже я посмотрела на Романа.

— Только попробуйте согласиться.

Он даже не открыл рот.

— Не согласен, — сказал он Климову.

— Но если представители Алисы будут искать…

— Вера имеет право на личную жизнь.

Елена Аркадьевна слегка улыбнулась.

Климов, кажется, начал понимать, что день будет длинным.

К концу разговора на столе появился новый документ. Не брачный договор. Не помолвочное соглашение. Не то ужасное, от чего хотелось сбежать через окно, прихватив Семёна как моральную поддержку.

“Соглашение о семейном сопровождении”.

Звучало всё ещё странно.

Но уже не так, будто меня собирались внести в домовую книгу между графиком уборки и правилами использования гостиной.

— Это временная мера, — сказал Климов. — До первого слушания и стабилизации ситуации.

— Временная мера — любимая ловушка взрослых, — сказала я. — Потом оказывается, что временное живёт дольше некоторых ремонтов.

— Поэтому мы ставим срок, — вмешалась Елена Аркадьевна. — И право Веры Сергеевны выйти из соглашения после личного уведомления Романа Андреевича.

— И детей, — добавила я.

Климов замер.

— Детей нельзя включать как сторону соглашения.

— Я не прошу включать их как сторону. Я говорю, что если решу выйти, дети не узнают об этом последними.

Роман посмотрел на меня.

— Это справедливо.

Климов вписал формулировку так осторожно, будто боялся, что документ начнёт чувствовать.

Потом настал момент подписи.

Он оказался совершенно не торжественным.

Никакой музыки. Никакого ветра в занавесках. Никакого судьбоносного света из окна.

Просто стол, ручка, документы и я, сидящая рядом с мужчиной, который пытался защитить семью способом, от которого у меня всё внутри сопротивлялось, но в котором всё равно было что-то настоящее. Не в бумаге. В том, как он смотрел на детей через каждое слово.

Я взяла ручку.

Остановилась.

— Роман.

— Да?

— Я подписываю это не ради вашей репутации.

— Я знаю.

— Не ради Алисы.

— Знаю.

— Не ради денег.

— Вера.

— Нет, я должна сказать. Чтобы вы услышали. Я подписываю только потому, что Марк и Ася уже оказались внутри этого, а я не хочу, чтобы они думали, будто взрослые уходят, когда становится сложно.

Он смотрел на меня так, что мне снова захотелось спрятаться за шутку.

— Я услышал, — сказал он.

— Правда?

— Да.

— Не купите плед вместо ответа?

Он понял.

Конечно, понял.

И его взгляд стал мягче настолько, что мне пришлось первой посмотреть на лист.

Я подписала.

Вера Соколова.

Буквы легли на бумагу слишком обыденно для решения, которое могло изменить вообще всё.

Роман подписал следом.

Роман Ветров.

Аккуратно.

Чётко.

Без колебания.

Климов собрал документы, Елена Аркадьевна проверила страницы, а я впервые за всё утро позволила себе выдохнуть почти полностью.

Почти — потому что с этим домом полностью выдыхать было опасно. Он тут же подбрасывал новую проверку.

Так и случилось.

— Это ваш экземпляр, — сказала Елена Аркадьевна и протянула мне папку. — Здесь копия соглашения, приложения и краткая сводка публичной позиции на случай вопросов.

— Публичной позиции? — переспросила я.

Климов сразу стал слишком деловым.

— Формальность. Не заявление, не публикация. Просто внутренняя формулировка для представителей сторон.