— Миллиардера, если верить заголовкам.

— Прекрасно. Тогда булочка за мой счёт — мой вклад в социальное равновесие.

Я засмеялась.

Просто.

Без оглядки.

И от этого стало почти больно.

Мы сели у окна.

Даня был из моей прежней жизни. Той самой, где не было Романа Ветрова, семейных слушаний, Алисы, Лидии, Климова и детей, которые спрашивают, можно ли выбрать другую маму. Мы познакомились несколько лет назад на городском детском фестивале, где я помогала с организацией, а он вёл мастерские по самодельным куклам и теневому театру. Потом был сложный период, когда у меня резко закончилась работа, деньги и вера в то, что я хоть где-то нужна. Даня тогда не спасал меня красиво. Просто таскал коробки, чинил полку, приносил пироги от своей сестры и говорил: “Сокол, если жизнь развалилась, это ещё не значит, что у неё нет чувства юмора”.

Он никогда не требовал от меня быть легче, чем я есть.

И никогда не пытался оформить заботу в соглашение.

— Рассказывай, — сказал он, ставя передо мной чашку. — Только без версии для прессы. Я человек простой, прессу не перевариваю.

— Кратко?

— Кратко ты не умеешь. Но попробуй.

— Я работаю у Романа Ветрова. То есть уже не совсем работаю. То есть работаю, но подписала соглашение. Не такое. Почти не такое. Дети привязались. Я тоже. Бывшая жена оспаривает его роль в жизни детей. Юристы предложили показать стабильность. Потом появилась фотография. Потом её слили. Потом нас назвали купленной семьёй. И теперь я сижу здесь с тобой, потому что если ещё раз услышу слово “статус”, укушу кого-нибудь.

Даня молчал.

Потом сказал:

— Кратко у тебя действительно плохо.

— Я старалась.

— Зато ясно одно.

— Что?

— Ты влипла.

Я посмотрела на него.

— Спасибо за поддержку.

— Сокол, я не говорю “плохо”. Я говорю “влипла”. Разные вещи.

Он отломил кусочек булочки и задумчиво посмотрел на улицу.

— Мужчина хороший?

Я чуть не поперхнулась.

— Это не вопрос, который можно задавать так буднично.

— Можно. Я же не из его юристов.

— Он сложный.

— Это обычно значит “да, но я не хочу признавать”.

— Он невозможный.

— Ещё хуже. Значит, нравится.

— Даня.

— Что? Я старый знакомый, у меня лицензия на неудобную правду.

Я откинулась на спинку стула.

— Он хороший отец. Ошибающийся. Строгий. Контролирующий. Но хороший. Он учится. Медленно, неровно, иногда так, что хочется вручить ему учебник “Люди не проекты”. Но учится.

— А мужчина?

Я посмотрела в чашку.

— Опасный.

— Для кого?

— Для моей самостоятельности.

Даня рассмеялся.

— О, это серьёзно.

— Вот именно.

— А дети?

Я не улыбнулась.

— Дети — это вообще отдельная беда.

— Полюбила?

Я молчала.

Он кивнул.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно.

— Очень даже. Ты так молчала, когда в прошлом году притащила домой дворового кота и говорила, что он “просто переждёт дождь”.

— Он переждал.

— Три месяца.

— Потом его забрала соседка.

— Потому что ты плакала, когда он уходил.

— Даня!

— Что? Я устанавливаю характерологическую закономерность.

И вот с ним было легко.

Слишком легко.

Не потому что между нами было то, что происходит между мужчиной и женщиной на краю чего-то большего. Нет. По крайней мере, с моей стороны — точно нет. Даня был тёплой скамейкой в парке моей прошлой жизни. Человеком, рядом с которым не нужно было объяснять, почему ты шутишь, когда страшно, и почему можешь обидеться на слово “временная” сильнее, чем на прямое обвинение.

— Ты можешь пожить у моей сестры пару дней, если надо, — сказал он вдруг. — У неё комната свободная. Без прессы, без камер, без строгих мужчин и детских динозавров.

Я подняла глаза.

— Я не сбегаю.

— Я не сказал “сбегай”. Я сказал: есть место, где тебя не будут превращать в символ.

— Даня…

— Сокол, я серьёзно. Иногда полезно выйти из чужой драмы и вспомнить, что ты не обязана спасать всех сразу.

— Я не спасаю всех.

Он посмотрел на меня.

— Ага.

— Не начинай.

— Уже начал.

Я вздохнула.

— Там дети.

— Я понял.

— Нет. Не понял. Там Ася, которая спрашивает, можно ли выбрать другую маму. И Марк, который делает вид, что ему всё равно, но слышит каждую паузу. Я не могу просто сказать: “Ребята, у вашей Веры эмоциональная перегрузка, она ушла в свободную жизнь без контрактов”.

— А твоя жизнь?

— Она тоже там.

Слова вырвались сами.

Я хотела их вернуть.

Поздно.

Даня не стал улыбаться. Только посмотрел на меня мягче.

— Тогда вопрос не в том, уйти тебе или остаться, — сказал он. — А в том, остаёшься ты как свободный человек или как человек, которого загнали в угол детскими глазами и чужими заголовками.

Я молчала.

Вот за что я ценила Даню: он мог сказать простую вещь так, что от неё становилось невозможно спрятаться даже за шутку.

— Ты ему это говорила? — спросил он.

— Роману?

— Строгому миллиардеру с сырниками.

— Он не миллиардер.

— Разочарование века.

— И да. Частично.

— Частично — это когда ты сказала красиво, а главное оставила внутри?

— Ты всегда был неприятно наблюдательным.

— Профессия. Дети сразу чувствуют фальшь. Взрослые просто дольше притворяются.

Телефон завибрировал.

Роман.

Я посмотрела на экран и почему-то сразу почувствовала себя виноватой, хотя не сделала ничего неправильного.

“Всё в порядке?”

Я набрала: “Да. Зашла на кофе”.

Пауза.

Ответ:

“Одна?”

Вот.

Всего одно слово.

Но в нём уже стояли все его ровные ряды: безопасность, риск, публикация, чужие взгляды, контроль, страх и что-то ещё, чему Марк вчера так точно дал название.

Ревность.

Я посмотрела на Даню.

Он поднял брови.

— Строгий?

— Угу.

— Пишет: “Где ты, женщина, которую я не контролирую, но очень хочу”?

— Почти.

— Ответь честно.

Я напечатала:

“Нет. Встретила старого знакомого”.

Роман ответил не сразу.

Плохой знак.

Очень плохой.

Потом пришло:

“Кого именно?”

Я почувствовала, как внутри поднимается злость.

Не сильная ещё.

Такая, предвестник. Как первый стук ложки по столу перед семейным бунтом.

— Всё? — спросил Даня.

— Он спрашивает, кто ты.

— Передай: Даня, человек без статуса, но с булочкой.

Я улыбнулась, но злость не ушла.

Написала:

“Даня Корнеев. Старый знакомый. Мы пьем чай. Я приеду после обеда”.

Ответ:

“После публикации любые контакты лучше согласовывать заранее”.

Я медленно положила телефон на стол.

— О-о, — сказал Даня. — Лицо знакомое. Ты сейчас будешь либо спорить, либо укусишь чашку.

— Он невыносим.

— Мужчина или миллиардер?

— Оба.

Даня посмотрел на мой телефон.

— Сокол, можно вопрос без шуток?

— Можно.

— Он боится за тебя или контролирует?

— Вот именно.

— Что именно?

— Я не знаю.

Даня кивнул.

— Тогда тебе надо узнать не у телефона.

Я встала.

— Мне пора.

— Я тебя провожу.

— Не надо.

— Не как охрана. Как человек, который не хочет, чтобы ты по дороге спорила с экраном и врезалась в фонарь.

— У меня нет привычки врезаться в фонари.

— Пока рядом не появлялись строгие мужчины с сообщениями.

Я хотела отказаться.

Потом не стала.

Мы вышли из кофейни вместе. Даня шёл рядом, не пытаясь взять под руку, не задавая лишних вопросов, просто рассказывая какую-то глупость про детский кружок, где один мальчик пытался сделать из бумажного театра “трагедию про сломанный самокат”. Я смеялась. Не потому что было беззаботно, а потому что рядом с Даней мир на несколько минут становился нормальнее.

И, разумеется, именно в этот момент у тротуара остановилась машина Романа.