Прямо туда, где у меня самой ещё не было ответа.

Я почувствовала взгляд Романа.

Не давящий.

Ждущий.

Марк тоже смотрел.

А я вдруг поняла, что вся эта публикация, весь заголовок, все чужие слова “избранница”, “купил”, “идеальная семья” сделали самую опасную вещь: они превратили мой возможный уход из личного решения во что-то видимое для детей.

Если уйду сейчас — это будет не просто “Вере надо домой”.

Это будет “Вера испугалась того, что написали”.

И Ася это запомнит.

Марк тоже.

— Сегодня я никуда не исчезаю, — сказала я. — Но мне нужно будет позже уехать домой. Взять вещи, подумать, выдохнуть и убедиться, что моя кухня не объявила меня пропавшей.

— Кухня скучает? — спросила Ася.

— Очень. Она без меня проигрывает споры табуретке.

Ася чуть улыбнулась.

— Но ты вернёшься?

Я не успела ответить.

Марк сказал:

— Она сказала “позже уехать”, а не “уйти”.

Я посмотрела на него.

— Спасибо, переводчик с взрослого.

— Я проверяю формулировки.

— Очень полезная профессия в нашем доме.

Роман тихо сказал:

— Я отвезу вас.

Я повернулась к нему.

— Нет.

Он замер.

— Нет?

— Мне нужно самой.

— Сейчас ситуация—

— Не надо.

Он замолчал, но по лицу было видно: внутри уже поднялась армия аргументов. Безопасность. Пресса. Слухи. Возможные люди у дома. Непредсказуемость. Ответственность. Все в одинаковых строгих костюмах и с табличками “Роман снова всё контролирует, потому что боится”.

— Вера, — сказал он.

— Я напишу, когда доеду.

— Этого недостаточно.

— Для кого?

— Для меня.

— Тогда это уже не про безопасность.

Ася смотрела то на меня, то на него.

Марк чуть подался вперёд.

И Роман, возможно, впервые за вечер вспомнил, что у нас есть зрители, для которых каждая взрослая интонация потом становится внутренним правилом.

— Хорошо, — сказал он.

С трудом.

Но сказал.

— Я не буду спорить при детях.

— Запишите этот день в календарь, — буркнул Марк.

— Марк.

— Что? Это историческое.

Инга Павловна появилась из коридора, как всегда вовремя и бесшумно.

— Роман Андреевич, Климов на линии. Лидия тоже. Елена Аркадьевна просит не предпринимать публичных действий до согласования.

— Я иду, — сказал Роман.

Он посмотрел на меня.

— Мы договорим.

— Да.

— Не уходите без разговора.

Я хотела сказать что-нибудь острое.

Например: “Подпишите распоряжение, так надёжнее”.

Но передумала.

— Не уйду без разговора.

Он кивнул и ушёл в кабинет.

Ася проводила его взглядом, потом подняла голову ко мне.

— Папа опять стал как дверь.

— Как дверь?

— Закрытый.

Марк сказал:

— Зато не хлопнул.

Инга Павловна строго посмотрела на него, но ничего не сказала.

Я погладила Асю по плечу.

— Иногда взрослые закрываются, чтобы не развалиться.

— А потом открываются?

— Если рядом есть кто-то очень терпеливый и немного вредный.

— Это ты?

— Я претендую.

Марк тихо сказал:

— Смотрите, чтобы дверь не закрыла вас внутри.

Я не нашлась с ответом.

Потому что это было не просто остроумие.

Это было предупреждение.

Поздно вечером я всё-таки уехала к себе.

Не потому что хотела отстраниться от детей. Не потому что боялась публикации. Хотя боялась. Ещё как. Но если бы я осталась в доме Ветровых сразу после этого заголовка, то окончательно перестала бы понимать, где мой выбор, а где обстоятельства, Алиса, пресс-служба, детские глаза и Роман, который не умеет просить без того, чтобы случайно не выдать приказ.

Мне нужно было пространство.

Маленькое.

Моё.

В моей квартире пахло пылью, сухими травами в банке на подоконнике и одиночеством, которое раньше казалось нормальным, а теперь почему-то выглядело как старая кофта, давно потерявшая форму.

Я поставила сумку на стул.

Стул, как всегда, исполнял обязанности шкафа.

— Не начинай, — сказала я ему. — У меня был тяжёлый день.

Стул молчал, но с осуждением.

Я включила свет, прошла на кухню и тут же пожалела об этом. На столе лежала кружка, не зелёная, обычная. Чашка с трещинкой на ручке. Рядом — стопка бумаг, забытый блокнот, карандаш, который Ася однажды сунула мне в сумку “на случай срочного рисунка”.

Я взяла карандаш.

Положила обратно.

Потом открыла телефон.

Сообщений было много.

От Романа: “Доехали?”

От Романа через две минуты: “Вера?”

От Марка с неизвестного мне номера, но я сразу поняла, что это он: “Если вы не ответите, папа начнёт управлять погодой”.

От Аси, видимо, с планшета под надзором Марка: “Ты дома? Семён волнуется”.

Я села на табурет и написала:

“Дома. Цела. Кухня не рада, что я редко появляюсь, но держится. Семёну передайте: я под наблюдением табуретки”.

Ответ от Аси пришёл почти сразу:

“Табуретка добрая?”

Я улыбнулась.

“Сложный характер. Как у Марка, но без тетради”.

Через минуту пришло:

“Марк сказал, что табуретка умнее некоторых взрослых”.

Потом от Романа:

“Спасибо, что написали”.

Я смотрела на эти слова.

В них не было “я же говорил”, “поздно”, “надо было ехать с водителем”, “я беспокоюсь”. Только спасибо.

Вот это и делало всё сложнее.

На следующий день я решила провести утро вне дома Ветровых.

Не целиком.

Только несколько часов.

Я честно предупредила Романа сообщением: “Мне нужно заехать по своим делам. К детям приеду после обеда”.

Он ответил через пять минут.

Пять.

Не сразу.

Я даже представила, как он сидит с телефоном, набирает десять вариантов, стирает девять, оставляет самый безопасный.

“Хорошо. Напишите, если нужна помощь”.

Не “где вы”.

Не “с кем”.

Не “это небезопасно”.

Прогресс.

Я почти гордилась им.

Вот именно “почти” и сгубило.

Я вышла из подъезда около одиннадцати. На улице было пасмурно, но без дождя. Воздух пах мокрым асфальтом, листьями и той самой городской свободой, которая не спрашивает, кто ты сегодня: няня, избранница, близкий человек семьи, женщина из публикации или просто Вера с сумкой и невыспавшимся лицом.

Я дошла до маленькой кофейни у угла.

Не потому что мне срочно был нужен кофе. Скорее потому что мне срочно было нужно место, где никто не называл меня частью семьи Ветровых.

И именно там меня окликнули.

— Сокол?

Я застыла.

Это прозвище я не слышала давно.

Так меня называл только один человек.

Я повернулась.

У окна стоял Даня Корнеев.

Высокий, чуть сутулый, в сером свитере, с шарфом, намотанным так небрежно, будто шарф сам решил участвовать в его образе без согласования. Тёмные волосы, улыбка тёплая, открытая, без скрытого расчёта. В руке бумажный пакет с булочками. На лице выражение человека, который искренне рад тебя видеть, а не уже мысленно оценивает, как это повлияет на семейное слушание.

У меня вдруг внутри что-то ослабло.

Не романтически.

По-человечески.

Как будто кто-то открыл форточку в комнате, где слишком долго обсуждали документы.

— Даня?

— Живая, — сказал он. — А я уже начал думать, что тебя унесло в мир богатых домов и динозавровых заговоров.

— Откуда ты про динозавров?

Он поднял брови.

— Сокол, ты вчера была во всех лентах. Там, конечно, динозавра почти обрезали, но я узнал по хвосту. Харизматичный парень.

Я закрыла лицо рукой.

— Даже ты видел.

— Я не просто видел. Я сначала не поверил, что это ты. Потом увидел выражение лица, с которым ты смеёшься над очень дорогим мужчиной, и понял: точно Соколова.

— Я не смеюсь над ним.

— Уже защищаешь?

— Не начинай.

Он поднял обе руки.

— Молчу. Почти. Пойдём внутрь? Я покупаю тебе что-нибудь горячее и делаю вид, что не заметил, как тебя назвали избранницей строгого миллионера.