Не на Романа.

На меня.

— Можно?

Я не успела ответить.

И не должна была.

Роман тихо сказал:

— Решай сама.

Ася осторожно взяла коробку.

— Спасибо.

Алиса улыбнулась.

— Я знала, что тебе понравится.

— Я ещё не открывала.

У Марка уголок рта едва заметно дрогнул.

Алиса тоже услышала, но не показала.

— Откроешь позже.

Марк коробку не взял.

— Спасибо, но мне не надо.

— Марк, — мягко сказала Алиса, — это просто подарок.

— Просто подарки не появляются перед семейными слушаниями.

Тишина стала хрупкой.

Ася опустила коробку чуть ниже.

Алиса посмотрела на сына. На секунду в её лице мелькнула обида. Настоящая или очень хорошо сыгранная — я не поняла. И это было страшнее всего. Потому что плоскую злодейку легко ненавидеть. А женщину, которая умеет выглядеть задетой ровно в тот момент, когда сама задела ребёнка, — нет. Здесь приходится думать. А думать в таких сценах ужасно неудобно.

— Ты стал колючим, — сказала она.

— Я вырос.

— Не без моей вины, да?

Вот он.

Удар не по нему.

По Роману.

Роман не двинулся, но я увидела, как его пальцы легли ровнее вдоль шва брюк.

Марк понял тоже.

— Я не говорил про вину.

— Но подумал.

— Вы не знаете, что я подумал.

— Знаю больше, чем тебе кажется.

— Нет.

Одно короткое слово.

А в нём — годы.

Алиса замолчала.

Роман сделал шаг ближе.

— Марк, ты можешь не брать подарок. Это нормально.

Марк посмотрел на отца.

— Ты правда не скажешь, что надо быть вежливым?

— Спасибо можно сказать без того, чтобы принимать то, что тебе не нужно.

Марк кивнул.

— Спасибо, — сказал он Алисе. — Но мне не нужно.

Ася посмотрела на свою коробку.

И, медленно, с видимым усилием, протянула её обратно.

— Мне тоже пока не нужно.

Алиса побледнела.

Чуть-чуть.

На полтона.

Но я увидела.

И, кажется, Роман тоже.

— Ася, я же не заставляю, — сказала она.

— Я знаю. Просто если Марк не берёт, я тоже подумаю.

— Ты всегда за ним повторяла.

— Он мой брат.

В этой фразе было столько простой преданности, что у меня защипало в глазах. Я отвернулась к окну на секунду, чтобы взять себя в руки. Не время быть мягкой, Соколова. В доме бывшая жена, подарки с двойным дном, дети держатся друг за друга, а мужчина, которого ты вчера почти поцеловала, стоит между прошлым и настоящим так, будто впервые понял: стеной нельзя стать навсегда.

Алиса поставила коробки на консоль в холле.

— Хорошо. Пусть лежат. Когда захотите — возьмёте.

Марк тихо сказал:

— Это не так работает.

— А как работает, Марк?

— Если человек уходит, подарки не объясняют, почему.

Ася снова сжала мою руку.

Роман повернулся к Алисе.

— Пойдём в гостиную.

— Разговор касается детей.

— Поэтому дети не обязаны слушать всё сразу.

— Но Вера, я вижу, обязана?

И вот мы добрались до меня.

Я уже почти соскучилась.

Алиса посмотрела на меня так, будто до этого я была частью мебели у кухонной двери, а теперь внезапно стала предметом обсуждения.

— Доброе утро, Вера.

— Доброе.

— Вы рано.

— У нас завтрак.

— У нас?

Мягко.

Почти ласково.

Вот именно в этом и была опасность. Грубость можно отбить. Ласковую шпильку приходится доставать аккуратно, чтобы не порезаться.

— У детей, — сказала я. — У Романа. У меня. У сырников, которые сегодня пережили важную судьбу.

Ася тихонько хихикнула.

Алиса перевела взгляд на дочь, потом снова на меня.

— Вы хорошо умеете делать сложное смешным.

— Не всегда. Иногда сложное остаётся сложным.

— Но рядом с вами оно выглядит легче. Наверное, поэтому Роман и держит вас так близко.

Роман резко сказал:

— Алиса.

— Что? Я пытаюсь понять устройство новой семейной реальности. Вчера в школе мне объяснили, что Вера — человек, которому ты доверяешь. Сегодня я вижу её за завтраком с моими детьми. Очевидно, её роль шире, чем помощь по дому.

— Моя роль, — сказала я спокойно, — не обсуждается без меня так, будто я стою в соседней комнате.

Она улыбнулась.

— Простите. Привычка к взрослым разговорам.

— А я взрослая.

— Разумеется.

И снова это слово.

Роман шагнул вперёд, но я чуть повернула голову. Не остановила жестом, как раньше. Просто дала понять: я сама.

— Алиса Викторовна, — сказала я, впервые обращаясь к ней по имени-отчеству, — если у вас есть вопросы ко мне, задавайте их мне. Если претензии к Роману — ему. А если разговор о детях, давайте говорить так, чтобы им не приходилось потом собирать себя по кускам из наших недомолвок.

Марк посмотрел на меня.

Ася тоже.

Алиса какое-то мгновение молчала.

— Вы говорите так, будто имеете на это право.

— Нет. Я говорю так, потому что рядом дети.

— Именно. Рядом мои дети.

Вот.

Теперь без кружева.

Мои дети.

Ася вздрогнула.

Марк сжал кулаки.

Роман стал очень спокойным.

— Наши, — сказал он.

Алиса перевела на него взгляд.

— Ты вспомнил это слово?

— Поздно, но вспомнил.

Она усмехнулась.

— Благородно.

— Честно.

— Честность стала модной в твоём доме?

— Не модной. Необходимой.

— Как и Вера?

Я могла ответить.

Но Роман ответил первым.

— Вера не необходимость.

Он произнёс это тихо.

Очень тихо.

И в холле стало так ясно, что все услышали не только слова, но и то, что за ними.

Алиса тоже.

— Тогда кто?

Роман посмотрел на меня.

Не чтобы назвать.

Не чтобы поставить меня в очередную рамку.

Скорее чтобы не сказать лишнего без моего согласия.

— Человек, чей выбор я уважаю, — сказал он.

Я не знала, что с этим делать.

С фразами Романа вообще становилось всё сложнее. Раньше их можно было высмеивать, спорить, разбирать на деловые запчасти. А теперь некоторые ложились внутрь так тихо, что спорить было не с чем.

Алиса посмотрела на детей.

— Марк, Ася, можно я поговорю с вами? Без взрослых посредников.

Ася вцепилась в мою руку.

— Вера посредник?

— Она рядом, — сказал Марк.

— Я вижу, — ответила Алиса. — И именно это меня беспокоит.

— Почему? — спросила Ася.

Простой детский вопрос.

От которого у взрослых снова не осталось укрытия.

Алиса присела перед дочерью. Красиво, осторожно, так, чтобы пальто не легло на пол слишком небрежно.

— Потому что ты можешь привязаться к человеку, который однажды уйдёт.

Ася посмотрела на меня.

Марк резко сказал:

— Люди и так уходят.

Алиса замерла.

Роман сделал шаг, но Марк поднял руку.

— Не надо. Я сам.

Голос у него был ровный.

Слишком ровный.

— Вы ушли, — сказал он. — Вера хотя бы говорит, что не обещает то, чего не знает. Это честнее.

Алиса встала.

Слишком быстро для её прежней плавности.

— Марк, ты не знаешь всего.

— Конечно. Мне же никто не рассказывал.

— Я пыталась—

— Нет, — перебил он. — Вы присылали открытки. Иногда приезжали. Иногда звонили. Иногда говорили, что потом объясните. Потом — это не объяснение.

В холле повисла такая тишина, что я услышала, как Ася тихо шмыгнула носом. Не плакала. Просто держалась.

Я обняла её за плечи.

Марк увидел.

И отвернулся.

Потому что ему тоже хотелось, чтобы кто-то обнял, но просить он бы не стал даже под угрозой конца света.

Роман подошёл к сыну.

Медленно.

— Марк.

— Я в игровую, — сказал он.

— Я пойду с тобой.

— Не надо.

— Хорошо.

Это “хорошо” далось Роману тяжело. Я видела. Ему хотелось удержать, объяснить, защитить, не отпустить ребёнка одного с этой резкой болью. Но вчера Марк просил не делать вид. А сегодня ему, возможно, нужно было хоть что-то решить самому.