– Что вы, что вы, мастер Том, – ответил Боб, со щелканьем закрывая нож и пряча его в карман, где тут же стал нашаривать что-то другое. – Я бы не стал к вам соваться, когда с вами такая беда приключилась и люди говорят, что хозяин – я еще для него птиц пугал, и он меня разок вытянул кнутом для потехи, когда увидел, как я таскаю с поля репу, – хозяин, говорят, больше никогда и головы не подымет… Я бы не пришел просить у вас второй нож, потому что вы дали мне раньше этот. Коли мне кто подставит фонарь, с меня этого хватит – я не жду второго, а тут же даю сдачи: услуга за услугу, а добрая услуга не хуже дурной, что там ни говори. Я снова вниз расти не стану, мастер Том, а вы мне больше всех по сердцу пришлись, когда я сам был еще мальчишкой, хоть вы и вздули меня тогда и ушли – и даже обернуться не захотели. Вот, к примеру, Дик Брамби, – да я мог дубасить его сколько душе угодно, а что за радость! Тут и рука устанет колотить парня, коли он все одно не видит, куда ему надо целить. Я знал парней, что битый час стояли, выпялив глаза на дерево, и не видели, где хвост птицы, а где листок. Нет хуже, чем водиться с таким дурачьем… Вот вы так умели бросать в цель, мастер Том: уж я знал, что вы в самый раз попадете палкой в крысу, или в ласку, или какая там еще была дичь, когда я выгонял их из-под кустов.

Боб вытащил из кармана грязный парусиновый мешочек и, возможно, продолжал бы свою речь, если бы в комнату не вошла Мэгги. Увидев ее, он в знак почтения снова принялся теребить свои рыжие вихры. Мэгги бросила на него удивленный и любопытный взгляд, но в следующий миг вид почти пустой комнаты поразил ее с такой силой, что она совсем забыла о присутствии Боба. Ее глаза сразу обратились туда, где висела раньше книжная полка, но на ее месте осталась лишь полоса невыцветших обоев, а под ней – столик с Библией и жалкой стопкой книг.

– О Том! – воскликнула она, всплескивая руками. – Где же книги? Мне казалось, дядюшка Глегг обещал купить их… разве нет?… Неужто это все, что они нам оставили?

– Видно, так, – ответил Том с безразличием отчаяния. – С чего бы им покупать много книг, когда они купили так мало мебели?

– О, но ведь… – И, еле сдерживая слезы, она бросилась к столу, где лежали книги, чтобы посмотреть, что из них уцелело. – Наш дорогой «Путь паломника», который ты сам раскрасил, когда был еще совсем маленьким! Помнишь эту картинку, где пилигрим одет в мантию и так похож на черепаху… О боже! – продолжала, чуть не плача, Мэгги, перебирая немногие оставшиеся книжки. – Я думала, мы никогда не расстанемся с ними, до самой смерти… а теперь все от нас уходит… и в старости ничто нам не напомнит наши детские годы!

Крупные слезы готовы были брызнуть у нее из глаз. Мэгги отошла от стола и бросилась в кресло, совершенно позабыв о Бобе, который неотступно следил за ней взглядом, как умный пес, чувствующий куда больше, чем может понять.

– Ну, Боб, – сказал Том, считая, что разговор о книгах был довольно неуместен, – ты, видимо, пришел повидать нас, потому что мы в горе? Это очень хорошо с твоей стороны.

– Я вам выложу все, как оно есть, мастер Том, – сказал Боб, начиная развязывать парусиновый мешочек. – Я, знаете, плавал на барке эти два года – надо же на хлеб заработать; а то смотрю за топками на маслобойне у Торри. Ну и на прошлой неделе мне такая удача привалила… я всегда знал, что я парень везучий: уж коли поставлю ловушку, в нее всегда что-нибудь да попадет; но в этот раз была не ловушка, а пожар на маслобойне, и я погасил его, а то бы загорелось все масло, и хозяин дал мне десять соверенов… сам, своими руками. Сначала он сказал, что я храбрый малый – ну да про то я и сам знаю, – но потом он выложил десять соверенов, а это мне уже в диковинку. Вот они – все, кроме одного! – И с этими словами Боб высыпал монеты из мешочка на стол. – Когда я получил эти деньги, у меня в голове закипело, словно в котле с похлебкой, – я все прикидывал, за какое бы дело мне теперь взяться, потому как у меня много к чему душа лежит, а баркой я сыт по горло, дни там тянутся, что свиные кишки. Сначала я подумал было накупить собак и хорьков да заделаться крысоловом, а потом решил взяться за что-нибудь новенькое, чтоб свет поглядеть, а то ло`влю крыс я уж вдоль и поперек знаю. Думал я, думал и решил наконец стать бродячим торговцем – вот это дошлые парни!.. И я стал бы носить самые легкие товары и мог бы пустить в ход свой язык, а при крысах да на барке с него мало проку. И я бы ходил по всей округе, из конца в конец, и стал бы заговаривать зубы женщинам, и ел бы горячее в харчевнях – вот это была бы жизнь!

Боб остановился и затем сказал с отчаянной решимостью, мужественно отворачиваясь от этой райской картины:

– Но мне не жалко – право слово, не жалко! Я разменял один из соверенов – купил матери гуся на обед и себе синюю плюшевую жилетку и шапку вот эту. Раз я хотел стать бродячим торговцем, так надо делать все как положено. Но мне не жалко – право слово, не жалко! У меня на плечах голова, а не репа, сэр, и я, может статься, еще какой пожар потушу. Так вот, сделайте милость, мастер Том, возьмите эти девять соверенов и пустите, куда вам там нужно, – раз оно правда, что с хозяином дело худо. Надолго-то их не хватит, но малость они вас выручат.

Том был так тронут, что забыл и подозрения свои и гордость.

– Ты добрый парень, Боб, – сказал он, покраснев, с той легкой дрожью застенчивости в голосе, которая придавала очарование даже его высокомерию и суровости, – и я больше тебя не забуду, хотя сегодня и не узнал. Но я не могу взять твои девять соверенов: я заберу все, что у тебя есть, а мне они мало чем помогут.

– Да, мастер Том? – сказал Боб сокрушенно. – Вы так говорите потому, что думаете – они мне нужны? А я вовсе не такой уж бедный парень. И мать неплохо зарабатывает – она щиплет птицу, и всякая другая работа есть, и посади ее хоть на хлеб и воду, у нее это все одно идет в жир. И мне всегда так везет, а вам, поди, не очень, мастер Том… Старому хозяину, уж верно, нет… Чего ж вам не взять маленько моей удачи; кому от того худо? Да послушайте только – я выловил раз целый окорок в реке: видать, упал с одной из этих голландских лоханок, лопни мои глаза, не вру. Может, все-таки возьмете – а, мастер Том? Ради старого знакомства… не то я подумаю, что у вас против меня зуб.

Боб подвинул монеты вперед, но, прежде чем Том успел что-нибудь сказать, Мэгги, стиснув руки, заговорила, покаянно глядя на Боба:

– О, мне так стыдно, Боб… я никогда не думала, что ты такой хороший. Да ты самый добрый человек на свете!

Боб не знал о том нелестном мнении о себе, в котором Мэгги теперь внутренне раскаивалась, но, судя по его улыбке, ему приятно было выслушать этот красноречивый панегирик, особенно от молодой девушки с такими, как он сообщил в тот вечер матери, «диковинными глазами; они так на него глядели, что он стал сам не свой».

– Нет, право, Боб, я не могу взять деньги, – сказал Том, – но ты не думай, раз я отказываюсь, так не чувствую твоей доброты. Я не хочу ничего ни у кого брать, я хочу сам зарабатывать на жизнь. А эти деньги не очень бы мне помогли – правда, даже если бы я их и взял. Разреши мне вместо того пожать твою руку.

Том протянул розовую ладонь, и Боб не замедлил вложить в нее свою загрубелую смуглую руку.

– Дай я спрячу соверены в мешочек, Боб, – сказала Мэгги, – и приходи повидаться с нами, когда накупишь себе товару.

– Выходит, я словно нарочно пришел похвалиться деньгами, – сказал Боб с досадой, беря у Мэгги мешочек, – коли беру их обратно. Я сплутовать не прочь, это верно, да только здесь я не плутовал; вот когда попадется мне жулик или простофиля, я люблю его немного околпачить, а так – нет.

– Ты лучше брось свои проделки, Боб, – сказал Том, – а то смотри – вышлют тебя в колонии в один прекрасный день.

– Ну уж нет, только не меня, – отозвался Боб с радостной уверенностью. – Против блошиных укусов закона нет. А коли я когда и облапошу дурака, так он с того только умнее будет. Ну хоть один соверен возьмите, купите себе и мисс что-нибудь на память… вы ведь подарили мне нож.