Филип какое-то время молчал, затем проговорил прерывающимся, высоким голосом, который выдавал сдерживаемое волнение:

– Разве нет другого выхода, Мэгги? Неужели вы навсегда обрекаете себя на эту жизнь – вдали от тех, кто вас любит?

– Да, Филип, – ответила она, как бы оправдываясь и моля его поверить, что иного выбора у нее нет. – Вo всяком случае, пока не изменятся обстоятельства. Что будет дальше, я не знаю. Но я все чаще склоняюсь к мысли, что любовь не принесет мне счастья. В моей жизни она всегда переплеталась со страданием. О, если бы я могла создать себе мир вне любви – как мужчины!

– Вы опять возвращаетесь к прежней мысли, Мэгги, – правда, облекая ее в новую форму, – к той мысли, против которой я всегда восставал, – сказал Филип с оттенком горечи. – Вы боитесь страдания и ищете покоя в самоотречении, а это значит – искалечить и изуродовать себя. Что было бы со мной, попытайся я избегнуть страданий? Мне оставалось бы только призвать на помощь презрение и цинизм, если бы, конечно, я не впал в своего рода манию величия, вообразив, что, коль скоро я не любим людьми, я любимец небес.

Филип говорил все с большей и большей горечью; слова его были не только ответом Мэгги – в них он изливал чувства, владевшие им в эту минуту. Он испытывал мучительную боль. Гордость и деликатность удерживали его от какого бы то ни было намека на слова любви, на любовные обеты, которыми они когда-то обменялись. Ему казалось, что этим он как бы напомнит Мэгги о ее обещании, как бы прибегнет к недостойному, на его взгляд, принуждению. Филип не разрешал себе даже сказать, что сам он не изменился, ибо это тоже походило бы на мольбу. Его любовь к Мэгги больше, чем все иные чувства, носила отпечаток болезненно преувеличенного представления о собственной неполноценности: он думал, что Мэгги, что все вокруг только так и воспринимают его.

В Мэгги громко заговорила совесть.

– Вы правы! – воскликнула она с тем же детским раскаянием, что и прежде, когда он в чем-нибудь укорял ее. – Я знаю, что вы правы. Я слишком много думаю о своих чувствах и недостаточно о чувствах других – о ваших, Филип. Если бы вы всегда были со мной, чтобы бранить и поучать меня! Как много сбылось из того, что вы мне предсказывали!

Мэгги, пока говорила, облокотилась на стол и, опустив голову на руки, смотрела на Филипа с виноватой нежностью, как бы признавая его превосходство; он ответил ей взглядом, выражение которого постепенно обрело для нее свой смысл: ей показалось, что в нем сквозит понимание… Неужели же Филипу удалось проникнуть в то, что сейчас вспомнилось ей? В то, что было связано с возлюбленным Люси? Эта мысль заставила Мэгги содрогнуться, ибо внесла ясность в ее положение и по-новому осветила все происшедшее накануне вечером. Почувствовав в сердце тяжесть, порой сопровождающую внезапную душевную боль, Мэгги невольно убрала руку со стола и изменила позу.

– Что с вами, Мэгги? Что-нибудь случилось? – спросил Филип с неизъяснимым беспокойством: он всегда готов был рисовать в трагическом свете все, что касалось их обоих.

– Нет… ничего, – сказала Мэгги, напрягая всю свою волю. Нельзя допустить, чтобы у Филипа родилась эта чудовищная мысль; она должна гнать ее и от себя. – Ничего, – повторила Мэгги. – Это только игра воображения. Помните, вы когда-то говорили, что рано или поздно мне придется расплачиваться за свое отречение от жизни, – кажется, вы так это называли? Ваши слова оправдались. Я слишком страстно предалась музыке и всем прочим удовольствиям, как только они представились мне.

Она с решительным видом взялась за шитье, а Филип тем временем, наблюдая за ней, терялся в догадках: все ли она ему сказала и не скрывается ли еще что-нибудь за ее словами? Правда, это так похоже на Мэгги – мучиться из-за смутного недовольства собой. Но тут раздался всем знакомый оглушительный звук дверного колокольчика, разнесшийся по всему дому.

– Какое шумное оповещение! – воскликнула Мэгги, полностью овладев собой, хотя и не без некоторого внутреннего трепета. – Куда же девалась Люси?

Люси не осталась глуха к призыву колокольчика и спустя некоторое время, вполне достаточное, чтобы не спеша обменяться приветствиями, ввела Стивена в гостиную.

– Рад вас видеть, старина, – проговорил Стивен, направляясь прямо к Филипу и сердечно пожимая ему руку; Мэгги он поклонился издали. – Великолепно, что вы вернулись! Только зачем же так усердно подражать воробью и устраивать себе резиденцию под самой крышей, да к тому же исчезать и появляться, не извещая об этом слуг? Я раз двадцать, не меньше, взбегал галопом по бесчисленным ступенькам в это ваше святилище искусств, и все понапрасну, хотя слуги уверяли меня, что вы дома. Подобные вещи омрачают дружбу.

– Меня редко кто навещает, и потому я считал излишним ставить слуг в известность о моих отлучках, – сказал Филип, на которого в этот момент угнетающе подействовали мужественная жизнерадостность Стивена и его звучный голос.

– Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете, мисс Талливер? – повернувшись к Мэгги, спросил Стивен и с чопорной учтивостью протянул ей руку, всем своим видом показывая, что исполняет долг вежливости.

Мэгги с гордым безразличием подала ему кончики пальцев, ответив: «Благодарю вас, прекрасно». Филип не сводил с них внимательного взгляда; Люси же, привыкшая к этим неожиданным переменам в их обхождении друг с другом, лишь с сожалением подумала, что какая-то инстинктивная антипатия время от времени берет верх над их взаимной благожелательностью. «Мэгги не из тех женщин, что могут нравиться Стивену; а ее раздражают в нем свойства, которые она принимает за самонадеянность» – так объясняла себе все простодушная Люси. Стоило Мэгги и Стивену закончить обмен подчеркнуто любезными приветствиями, как каждый почувствовал себя уязвленным холодностью другого. И Стивен, забрасывая Филипа вопросами о его недавнем путешествии, все время думал о Мэгги и досадовал, что никак не может вовлечь ее в разговор, хотя раньше ему это неизменно удавалось. «У Мэгги и Филипа вид как будто не особенно счастливый, – подумала Люси, – первое свидание, верно, не принесло им радости».

– Мне кажется, все мы немного отсырели от дождя, – сказала она Стивену. – Не заняться ли нам музыкой? Надо воспользоваться тем, что здесь Филип. Спойте нам дуэт из «Мазаньелло»[98] – Мэгги не слышала его, и, я уверена, он ей понравится.

– Ну что ж, начнем! – воскликнул Стивен, направляясь к роялю. – Ла-ла-ла, – пропел он приятным басом, пробуя голос.

– А вы будете аккомпанировать, Филип? – спросила Люси. – Тогда я могла бы продолжать мою работу. Вас это не затруднит? – добавила она, бросая на него милый вопрошающий взгляд и, как всегда, испытывая беспокойство, пришлось ли ее предложение по душе другому; как видно, ей не терпелось вернуться к вышиванию.

Филип просветлел при этих словах, ибо есть ли, кроме сильного страха и горя, такие чувства, которым музыка не приносила бы облегчения? А его в этот момент обуревали чувства глубоко затаенные и столь же сложные по своей сущности, как любое трио или квартет, призванные передать любовь, ревность, смиренную покорность и жгучее подозрение в одно и то же время.

– Для меня это удовольствие, – сказал он, усаживаясь за рояль. – Только таким путем можно восполнить несовершенство человеческой природы и объединить в себе одновременно три лица – музыканта, певца и слушателя.

– Ну как тут не позавидовать! – воскликнул Стивен. – Мои руки ни на что не годны, – впрочем, кажется, это вообще свойственно людям с государственным складом ума. Поразительная склонность к превосходству умственных способностей над всеми иными! Надеюсь, вы обратили на это внимание, мисс Талливер? – Стивен невольно, по своему обыкновению, апеллировал к Мэгги, и она, покраснев в ответ, не удержалась от колкости.

– Да, я обратила внимание на то, что вы склонны при случае обнаруживать свое превосходство, – сказала она, улыбаясь, и Филипу в эту минуту всей душой хотелось верить, что она не находит эту черту Стивена приятной.