Что же произошло?
Ничего, что вы могли бы признать хоть в какой-то мере заслуживающим внимания. Она слышала, как низкий и приятный мужской голос пел романсы, но ведь пел он их по-дилетантски, в провинциальной манере, которая вряд ли удовлетворила бы более взыскательное ухо. И она чувствовала, как из-под прямых, четко очерченных бровей на нее неотступно, хотя и украдкой, смотрят глаза, взгляд которых, казалось, перенял у голоса его способность рождать в душе отзвук. Все это не произвело бы сколько-нибудь заметного действия на рассудительную и благовоспитанную молодую леди, обладающую всеми преимуществами, какие дают богатство, хорошие наставники и изящное общество. Однако, будь Мэгги похожа на вышеупомянутую молодую леди, вы, скорее всего, ничего не узнали бы о ней – жизнь ее протекла бы так гладко, что писать было бы вовсе не о чем, ибо у счастливых женщин, как и у счастливых народов, нет истории.
Но на преисполненную жажды жизни, натянутую как струна душу бедной Мэгги, едва вырвавшейся из захолустной школы с ее раздражающим шумом и кругом повседневных мелочных обязанностей, эти столь незначительные обстоятельства подействовали с неотразимой силой, пробудив и воспламенив ее воображение. Не то чтобы она думала о мистере Стивене Гесте или пыталась разгадать значение его восхищенных взглядов – нет, скорее, она ощущала, что к ней приблизился мир любви, красоты и счастья, сотканный из неясных, сливающихся воедино образов, почерпнутых когда-то из стихов и старинных романов, а быть может, созданных ее собственной фантазией в часы мечтательных раздумий.
Несколько раз Мэгги мысленно возвращалась к тем временам, когда для нее радостью было бы любое самопожертвование, когда, как ей казалось, в ней угасли все ее стремления и порывы; но это душевное состояние было утрачено безвозвратно, и Мэгги содрогнулась при воспоминании о нем. Ни молитвы, ни внутренняя борьба не вернут ей прежнего, пусть и мертвящего, покоя. Видно, судьба ее не могла быть решена таким простым и легким путем – путем отречения от всего на самом пороге жизни. Музыка все еще звучала в ней – необузданно-страстная и прихотливая музыка Пёрселла, – отгоняя воспоминания печального, одинокого прошлого. Мэгги витала в прекрасном мире воздушных замков, когда раздался легкий стук в дверь и на пороге в просторном белом пеньюаре появилась ее кузина.
– До чего же ты неблагоразумна, Мэгги! Почему ты до сих пор не раздета? – удивленно воскликнула Люси. – Я обещала не приходить и не болтать с тобой, думая, что ты устала. А у тебя такой вид, что тебе впору наряжаться и ехать на бал. Изволь сейчас же надеть капот и расплести косы.
– Ты не намного меня опередила, – возразила Мэгги, быстро достав свой простенький розовый капот и поглядывая на откинутые назад в прихотливом беспорядке светло-каштановые локоны Люси.
– О, мне остались сущие пустяки. Я поболтаю с тобой, пока не увижу, что ты действительно собираешься ложиться.
Накинув розовый капот, Мэгги принялась расплетать длинные черные косы, а Люси, усевшись у туалетного столика и склонив набок голову – совсем как хорошенький спаниель, – не сводила с нее любящего взгляда. Если вам покажется неправдоподобным, что такая обстановка располагает молодых леди к сердечным излияниям, я позволю себе напомнить вам, что человеческая жизнь таит в себе много неожиданного.
– Надеюсь, дорогая, ты сегодня вполне насладилась музыкой?
– О да. Она и теперь не дает мне заснуть. Если бы я всегда могла вдоволь слушать музыку, мне больше ничего на свете не было бы и нужно: она придает силы и одушевляет меня. Пока звучит музыка, жизнь представляется мне такой легкой, не то что порой, когда она давит на плечи, как непосильная ноша.
– Чудесный голос у Стивена, правда?
– Боюсь, нам с тобой трудно судить об этом, – смеясь, промолвила Мэгги; она села и, тряхнув головой, откинула назад свои длинные волосы. – Ты далеко не беспристрастна, а меня и шарманка в восторг приводит.
– Скажи, Мэгги, что ты думаешь о нем? Говори все – и хорошее и плохое.
– По-моему, тебе не мешало бы иногда быть более небрежной с ним. Для влюбленного он держится слишком уверенно и непринужденно. Влюбленному пристало больше робеть.
– Что за вздор, Мэгги! Неужели кто-нибудь может робеть передо мной? Он, может быть, показался тебе самонадеянным? Но ведь ты не испытываешь к нему неприязни?
– Неприязни? Бог с тобой! Можно подумать, будто я так избалована блестящим обществом, что на меня никак не угодишь! Да и могу ли я испытывать неприязнь к тому, кто намерен сделать тебя счастливой, глупышка! – Тут Мэгги ущипнула украшенный ямочкой подбородок Люси.
– Завтра вечером мы сможем музицировать с еще большим успехом, – сказала Люси, просияв. – Стивен привезет с собой Филипа Уэйкема.
– О, я не могу с ним видеться, Люси! – сказала Мэгги, побледнев. – Во всяком случае, я должна сначала спросить позволения у брата.
– Неужели Том такой деспот? – воскликнула изумленная Люси. – Ну хорошо, я все возьму на себя, мы скажем ему, что это моя вина.
– Нет, дорогая, – начала Мэгги, запинаясь, – я обещала Тому – еще до смерти отца, – я поклялась ему, что никогда без его ведома и согласия не буду видеться с Филипом. И мне очень страшно возвращаться к этому разговору – я боюсь, мы снова поссоримся.
– Вот уж никогда не слыхала ничего более странного и нелепого. Что плохого мог сделать бедный Филип? Позволь мне поговорить об этом с Томом.
– Нет, нет, дорогая, не надо! – взмолилась Мэгги. – Я сама пойду к нему завтра и скажу, что вы ожидаете к себе Филипа. Я и раньше хотела просить Тома, чтобы он снял с меня свой запрет, но все как-то не могла собраться с духом.
Некоторое время обе молчали. Потом Люси сказала:
– Мэгги, ты от меня что-то скрываешь, а у меня от тебя нет секретов.
Мэгги отвела взгляд от Люси и погрузилась в раздумье. Затем, повернувшись к ней, промолвила:
– Мне очень хотелось бы рассказать тебе о Филипе, только, Люси, никто не должен знать, что ты в это посвящена, и уж прежде всего сам Филип и мистер Стивен Гест.
Рассказ длился долго. Мэгги никогда раньше не случалось облегчать душу подобной исповедью, она никогда не говорила с Люси о таких сокровенных вещах, но милое лицо, склонившееся к ней с сочувственным интересом, и маленькая рука, сжимавшая ее руки, как бы побуждали ее высказаться до конца. Только в двух случаях она не сказала всей правды. Она умолчала о том, что и по сей день терзало ее сердце, – об оскорблениях, которые ее брат обрушил на Филипа. По-прежнему она закипала гневом при воспоминании об этой обиде, и тем не менее ей – как из-за Тома, так и из-за Филипа – невыносима была мысль, что еще кто-нибудь узнает об этом. И она не могла заставить себя рассказать Люси о последней ссоре ее отца с мистером Уэйкемом, хотя отдавала себе отчет, что именно это воздвигло непреодолимый барьер между ней и Филипом. Она сказала только, что теперь понимает Тома, который, в сущности, прав, утверждая, что при нынешних обстоятельствах не может быть и речи о ее любви и браке с Филипом. Да и мистер Уэйкем тоже, конечно, не даст своего согласия.
– Вот, Люси, и вся моя история, – сказала Мэгги, улыбаясь сквозь слезы. – Видишь, как и сэра Эндрю Эгьючика[94], «меня однажды тоже обожали».
– Я вижу другое: я поняла, почему ты так хорошо знаешь Шекспира, да и все прочее, что стало тебе известно уже после того, как ты покинула пансион. Мне всегда казалось это чудом, одним из твоих загадочных свойств. – Люси опустила глаза и задумалась, потом, снова взглянув на Мэгги, добавила: – Как прекрасно, что ты любишь Филипа. Вот уж никак не предполагала, что ему выпадет такое счастье. И по-моему, ты не должна от него отказываться. Сейчас, конечно, есть препятствия, но со временем они могут отпасть.
Мэгги покачала головой.
– Да, да! – настаивала Люси. – Сердце мне подсказывает, что так и будет. Во всем этом есть что-то романтическое, это так не похоже на то, что бывает в жизни, – да ничего иного я от тебя и не ожидала. И Филип будет боготворить тебя, как принцессу из волшебной сказки. О, я до тех пор не буду знать покоя, пока не изобрету способа уговорить всех. И ты сможешь выйти замуж за Филипа, когда я… тоже выйду замуж. Разве это не чудесная развязка грустной истории моей бедной, бедной Мэгги?
