— Я постараюсь, — сказал он. — Я буду стараться каждый день. И если я снова забуду — напомни. Только не кричи. Просто напомни.

— Я постараюсь не кричать, — улыбнулась я сквозь слезы.

Он обнял меня. Прижал к себе так крепко, как будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала, как бьется его сердце — ровно, сильно, уверенно. Живое. Мое.

— Натали, — сказал он, не отпуская.

— Да?

— Я люблю тебя. Даже когда ты кричишь. Даже когда ты меня лечишь. Даже когда ты боишься. Я люблю тебя.

— Я тоже, — прошептала я. — Я тоже люблю тебя. Даже когда ты забываешь поесть. Даже когда ты пьешь четыре чашки кофе. Даже когда ты работаешь по шестнадцать часов. Я люблю тебя.

— Тогда давай больше не ссориться? — спросил он.

— Давай, — согласилась я. — Но это вряд ли получится.

— Почему?

— Потому что ты упрямый. А я — вечно занятая стерва.

Он засмеялся. Я засмеялась. И мы стояли посреди стройки, обнявшись, и дождь моросил, и ветер дул, и было холодно. Но мне было тепло. Потому что он был рядом. Потому что мы были вместе. Потому что мы нашли слова, чтобы понять друг друга.

— Поехали домой, — сказал он.

— Поехали, — ответила я.

Мы сели в машину. Он держал меня за руку всю дорогу, и я смотрела на его профиль, освещенный серым светом дня, и думала о том, что мы справимся. Что мы будем ссориться и мириться, бояться и надеяться, работать и отдыхать. Что мы будем учиться быть вместе. Не идеальными, не удобными, а просто живыми.

Дома я сварила ему чай — не кофе, чай. Он не возражал. Мы сидели на кухне, пили, смотрели друг на друга. Я взяла его руку, приложила пальцы к запястью.

— Семьдесят два, — сказала я. — Отлично.

— Ты всегда будешь считать мой пульс? — спросил он.

— Всегда, — ответила я. — Это моя работа. А ты — мой самый любимый пациент.

— А если я перестану быть пациентом? — спросил он, как тогда.

— Ты никогда не перестанешь быть пациентом, — я улыбнулась. — Потому что я никогда не перестану быть врачом. Но это не мешает мне быть твоей женщиной.

— И это не мешает мне быть твоим мужчиной, — он поцеловал меня.

И я почувствовала, как его сердце бьется в такт моему. Семьдесят два удара в минуту. Ровно, спокойно, как у человека, который нашел то, что искал. Как у человека, который наконец-то может дышать полной грудью.

Потому что мы дышали вместе. Потому что мы были живы. Потому что это и есть любовь — та, ради которой стоит ссориться и мириться, бояться и надеяться, работать и отдыхать. Ради которой стоит жить.

После ссоры прошло три дня. Три дня, которые растянулись в бесконечность. Мы не виделись — у него была стройка, у меня — больница, и каждый из нас, кажется, боялся сделать первый шаг. Он звонил каждый вечер, спрашивал, как прошел день, говорил, что устал, что ложится спать. Я отвечала коротко, чувствуя, как между нами растет стена, которую мы оба не знали, как разрушить.

Я думала о нем постоянно. В обходе, на консилиумах, когда заполняла карты и разговаривала с пациентами. Его лицо стояло перед глазами — усталое, с запавшими глазами, с болью, которую я сама туда вложила. «Ты не видишь меня», — сказал он. И я боялась, что он прав. Что я действительно видела в нем только пациента. Того, кого нужно спасать. Контролировать. Оберегать. А не мужчину, который хочет быть сильным, нужным, настоящим.

На третий день Семен Борисович поймал меня в коридоре.

— Наталья Сергеевна, — сказал он, и в его голосе не было обычной строгости, только усталая забота. — Вы выглядите так, будто не спали три ночи.

— Я в порядке, Семен Борисович, — ответила я, хотя мы оба знали, что это неправда.

— Завтра у вас выходной, — сказал он. — Я уже поставил в график. И не спорьте. Вам нужно отдохнуть.

— Но у меня пациенты…

— Пациенты никуда не денутся, — он посмотрел на меня поверх очков. — А вы денетесь, если не будете себя беречь. Вы же учите своих пациентов: здоровье — это не то, чем можно разбрасываться. Почему сами не следуете этому правилу?

Я промолчала, потому что нечего было сказать. Он был прав. Как всегда.

Вечером я сидела на кухне, смотрела на пустую вазу и думала о том, что завтра выходной. Целый день, который я не знала, чем заполнить. Можно было поехать к маме, но мама в другом городе, и дорога займет полдня. Можно было убраться в квартире, но убираться не хотелось. Можно было просто лежать на диване и смотреть в потолок, думая о нем.

Телефон завибрировал. Сообщение от Михаила: «Завтра у тебя выходной?»

Я удивилась — откуда он знает? Ответила: «Да. Откуда ты узнал?»

Он не ответил. Через минуту пришло другое сообщение: «Выезжай в девять утра. Я заеду. Не говори ничего, просто доверься».

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри просыпается что-то теплое, что-то, что я думала, замерзло за эти три дня. Он помнил о моем выходном. Он что-то задумал. Он не ушел, не закрылся, не обиделся. Он просто ждал. Как всегда.

Я написала: «Хорошо. Во сколько?»

«В девять. Надень что-нибудь удобное. И теплое. Будет ветрено».

Я улыбнулась. Впервые за три дня — по-настоящему.

Утром я проснулась в семь, хотя можно было спать дольше. Не спалось. Я встала, приняла душ, долго выбирала, что надеть. Удобное и теплое — что это? Джинсы, свитер, куртка. И шарф — он сказал, будет ветрено. Я посмотрела на себя в зеркало. Волосы распущены, никакой косметики — только тональный крем, чтобы скрыть синеву под глазами. Я выглядела уставшей, но спокойной. Готовой к тому, что бы ни случилось.

В девять раздался звонок в дверь. Я открыла. Он стоял на пороге — в темной куртке, джинсах, с рюкзаком за плечами. Увидел меня и улыбнулся. Улыбка была не той, натянутой, как в последние дни, а настоящей — светлой, теплой, мальчишеской.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — ответила я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом протянул руку.

— Поехали?

— Поехали, — я взяла его руку, и его пальцы сомкнулись вокруг моих. Теплые, сухие, уверенные. Как в тот первый раз, у больничного крыльца.

Мы спустились вниз, сели в машину. Он завел двигатель, и мы выехали со двора. Я не спрашивала, куда мы едем. Просто смотрела в окно на серые улицы, на мокрый асфальт, на редких прохожих, кутающихся в пальто. Март не сдавался — было холодно, ветрено, и небо висело низкое, тяжелое, обещая то ли дождь, то ли снег.

— Куда мы? — спросила я, когда город остался позади, и мы выехали на трассу.

— За город, — ответил он. — Я хочу показать тебе одно место.

— Какое?

— Увидишь, — он улыбнулся, не отрывая глаз от дороги. — Я надеюсь, тебе понравится.

Мы ехали молча, но молчание не было тяжелым. Я смотрела на поля, которые тянулись по обе стороны трассы — голые, серые, еще не проснувшиеся после зимы. Кое-где лежал снег, кое-где темнела земля, готовая принять весну. В воздухе пахло сыростью и чем-то еще — тем неуловимым запахом, который бывает только в марте, когда зима уже сдалась, но весна еще не вошла в полную силу.

Через час мы свернули с трассы на проселочную дорогу. Машину трясло на ухабах, ветки хлестали по стеклам, но Михаил вел уверенно, как будто знал эту дорогу наизусть. Мы ехали еще минут двадцать, пока впереди не показался лес — невысокий, редкий, с голыми деревьями, которые только начинали наливаться почками.

Он остановил машину на опушке, заглушил двигатель.

— Приехали, — сказал он.

Я огляделась. Вокруг был лес, тихий, спокойный, и дорога, по которой мы приехали, терялась где-то позади. Вдалеке виднелось поле — большое, пустое, покрытое прошлогодней травой.

— Здесь? — спросила я. — Здесь красиво, но…

— Пойдем, — он вышел из машины, открыл мою дверь. — Я хочу тебе кое-что показать.

Мы пошли по тропинке через лес. Он шел впереди, я за ним, и ветки цеплялись за мою куртку, и под ногами хлюпала грязь. Было холодно, но я не чувствовала холода. Я смотрела на его спину, на его широкие плечи, на его руку, которую он протянул мне, чтобы помочь перешагнуть через упавшее дерево, и чувствовала, как внутри меня тает лед, который сковал сердце в эти три дня.