Я посмотрела на его руку. Большую, с длинными пальцами, со следами карандашного грифеля. Руку, которая рисовала меня. Руку, которая, наверное, могла бы научиться держать мою.

Я протянула свою.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих. Теплые, сухие, уверенные. И в этом прикосновении было что-то такое, что заставило меня выдохнуть. Выдохнуть тот страх, который я носила в себе годами. Выдохнуть и, наконец, вдохнуть. Свободно. Глубоко. Как он учил меня в ту первую ночь.

— Дышите, — сказал он, как тогда, в реанимации.

— Дышу, — ответила я.

Мы спустились с крыльца. Он не отпускал мою руку. Я не пыталась ее забрать. Мы шли по мокрому асфальту, мимо машин, мимо прохожих, которые бросали на нас взгляды — мужчина с сумкой и женщина в пальто, держащиеся за руки, как будто это было самое естественное дело в мире. А может, так и было.

— Куда мы идем? — спросила я.

— К метро, — сказал он. — Я провожу вас до дома.

— А вы?

— А я поеду к себе. И буду ждать.

— Чего?

— Завтрашнего дня. Чтобы увидеть вас снова.

Я улыбнулась. Сама не заметила, как. Просто уголки губ поползли вверх, и я не стала их останавливать.

— А что будет завтра? — спросила я.

— Завтра я позвоню, — сказал он. — И спрошу, как вы себя чувствуете. Как врач — спрошу про давление, пульс, режим. А потом, как мужчина, спрошу, не хотите ли вы погулять со мной в воскресенье. Если будет хорошая погода.

— А если плохая?

— Тогда мы будем сидеть в кафе и пить кофе. Или чай. Что вы любите?

— Я люблю кофе, — сказала я. — Черный, без сахара.

— Запомню, — сказал он.

Мы дошли до метро. Остановились у входа. Люди обходили нас, спешили по своим делам, а мы стояли и смотрели друг на друга.

— Наталья Сергеевна, — сказал он.

— Михаил, — поправила я. — Меня зовут Наталья. Или Натали. Так меня называют те, кто меня любит.

— Натали, — повторил он, и в его устах это имя прозвучало как музыка. — Натали, я хочу, чтобы вы знали: я не тороплю события. Я понимаю, что вы — врач, я — пациент, и это непросто. Я понимаю, что вы боитесь. Я тоже боюсь. Но я готов ждать. Столько, сколько нужно. Потому что вы стоите того.

— Откуда вы знаете? — спросила я. — Вы меня почти не знаете. Две недели в больнице — это не жизнь.

— Я знаю, как вы смотрите на пациентов, — сказал он. — Как слушаете сердца. Как заполняете карты. Как ставите ромашки в кружку, хотя говорите, что это несерьезно. Я знаю, что вы не умеете быть счастливой, но хотите. И я знаю, что вы — та, кого я искал всю жизнь. Даже если это звучит глупо.

— Это звучит красиво, — сказала я. — И немного страшно.

— Все, что стоит того, всегда страшно, — сказал он. — Инфаркт, например. Страшно? Страшно. Но я здесь. И я жив. Благодаря вам.

— Не благодаря мне, — сказала я. — Благодаря вам. Вы захотели жить.

— Я захотел жить, когда увидел вас, — сказал он. — В ту ночь, в реанимации. Вы сказали: «Дышите». И я дышал. Ради вас. С тех пор я дышу только ради вас.

Я не знала, что ответить. Слова застряли в горле. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня, там, где была трещина, сейчас распускается что-то огромное, светлое, живое. Как на его рисунке. Цветущие ветки, растущие из моих рук.

— Я боюсь, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он.

— Но я попробую.

— Я знаю, — повторил он. — Иди. Завтра позвоню.

Он отпустил мою руку. Я сделала шаг к входу в метро, обернулась. Он стоял на том же месте, смотрел на меня и улыбался. Светлый, теплый, живой.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Спасибо, что вернулись.

— Я обещал, — сказал он. — Я жду у больничного крыльца ровно в семь. Я всегда буду ждать. Столько, сколько нужно.

Я вошла в метро. Спустилась по эскалатору, прошла турникеты, встала на платформе. Поезд подошел, я села, достала из кармана рисунок. Смотрела на него и улыбалась. В вагоне было шумно, тесно, пахло потом и дешевой парфюмерией, но мне казалось, что я сижу на ромашковом поле, и солнце светит в лицо, и из моих рук растут цветущие ветки.

Я смотрела на рисунок и чувствовала, как сердце бьется ровно и спокойно. Впервые за много лет — ровно и спокойно. Потому что я перестала бояться. Потому что я позволила себе быть.

Просто быть.

Дома я поставила рисунок на стол. Рядом поставила пустую банку из-под кофе — ту самую, в которой стояли ромашки. Потом подумала и достала из шкафа вазу. Хрустальную, с тонкими стенками, которую подарили родители на окончание интернатуры. Я никогда ею не пользовалась — не было повода. Сейчас поставила на стол, налила воды. Пустую. Ждущую.

Я смотрела на вазу и улыбалась. Завтра он позвонит. В воскресенье мы пойдем гулять. Или сидеть в кафе. Будет пить кофе, черный, без сахара. А он, наверное, чай. Или кофе с молоком. Я не знала. Я ничего о нем не знала. Кроме того, что он рисует цветущие ветки, дарит ромашки и ждет у больничного крыльца ровно в семь.

И этого было достаточно. Пока достаточно.

Я легла в кровать, закрыла глаза. Перед глазами стоял его рисунок. Мои руки, из которых растут ветки. Цветы, похожие на ромашки. Поле за окном. И он — где-то там, на этом поле, смотрит на меня и улыбается.

Я заснула с улыбкой на лице. И мне снилось ромашковое поле. Бесконечное, залитое солнцем. И я шла по нему босиком, и трава щекотала ноги, и в руках у меня были цветы. А вдалеке стоял мужчина, и я шла к нему, и сердце мое билось ровно и спокойно.

Потому что я наконец-то дышала. По-настоящему. Свободно. Глубоко.

Как он учил меня в ту самую первую ночь.

Субботнее утро началось с того, что я перевернулась на другой бок, открыла глаза и сразу посмотрела на телефон. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного звонка. Я снова закрыла глаза и приказала себе не быть идиоткой. Он сказал, что позвонит завтра. Сегодня — суббота. Завтра — воскресенье. Он позвонит завтра. А сегодня у меня есть целый день, чтобы сойти с ума от ожидания.

Я лежала в кровати, смотрела в потолок и перебирала в голове события вчерашнего вечера. Больничное крыльцо. Его улыбка. Тепло его руки. «Я провожу вас домой». Мы шли по мокрому асфальту, держась за руки, и я чувствовала себя девочкой-подростком, которая идет на первое свидание, хотя мне было тридцать два, и свидание это было странным, неправильным, невозможным с точки зрения врачебной этики.

Я села на кровати, обхватила колени руками. В комнате было серо — мартовское утро не баловало светом. На столе в кухне стояла пустая ваза, которую я вчера достала из шкафа. Я смотрела на нее и думала: придет ли день, когда в ней появятся цветы? И кто их принесет? И будет ли это он?

Я заставила себя встать, пойти на кухню, сварить кофе. Черный, без сахара. Как я люблю. Или как я привыкла? Я уже не помнила, что из этого было правдой, а что — просто привычкой, въевшейся в кожу, как запах лекарств. Я пила кофе, стоя у окна, смотрела на серый двор, на голые деревья, на редких прохожих, и думала о том, что завтра он позвонит. Скажет: «Как вы себя чувствуете?» — как врач. А потом спросит: «Не хотите ли погулять в воскресенье?» — как мужчина.

Что я надену? Я поймала себя на этой мысли и усмехнулась. Тридцать два года, заведующая кардиологическим отделением, а думаю о том, что надеть на свидание. Как будто мне снова шестнадцать, и я собираюсь на школьную дискотеку, и у меня нет платья, и все будет ужасно, и он не посмотрит в мою сторону, и я буду стоять у стены и делать вид, что мне очень интересно разглядывать плакат с расписанием уроков.

Я отставила кружку, подошла к шкафу. Открыла дверцу. Внутри висели блузки, брюки, несколько платьев — те самые, которые я носила на корпоративы и юбилеи больницы. Все строгое, деловое, нейтральное. Ничего такого, что можно было бы надеть на свидание. Потому что я не ходила на свидания. Я забыла, как это делается.

Я закрыла шкаф и отошла. Рано. Еще рано. Он еще не позвонил. Может, не позвонит вовсе. Может, вчерашнее было порывом, который прошел, как только он вернулся в свою жизнь, на свою стройку, в свою пустую квартиру. Может, я ему приснилась, и сейчас он уже проснулся, выпил кофе, посмотрел на рисунок, который нарисовал для меня, и подумал: «Что я делал? Какая глупость».