— Спасибо, Михаил Владимирович, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это очень… неожиданно. Приятно.

— Не за что, — он улыбнулся, и улыбка у него была хорошая — открытая, без тени той грусти, которая обычно пряталась в его глазах. — Вы заслуживаете цветов. И не только ромашек.

Я не знала, что ответить. Слова застряли где-то в горле, и я просто кивнула, вышла из палаты и закрыла за собой дверь.

В коридоре я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Ромашки. Мне подарили ромашки. Простой, скромный букет, купленный, наверное, в ларьке у метро, за двести рублей, в лучшем случае — за триста. Для него это была просто благодарность — пациент поздравил врача с праздником. Так бывает. Я видела, как медсестрам дарят цветы, конфеты, открытки. Пациенты любят своих врачей — по-своему, по-пациентски, с благодарностью за спасенные жизни и облегченную боль. Это нормально.

Но почему тогда у меня дрожат руки?

Я открыла глаза и посмотрела на букет. Ромашки были чуть примяты — их несли в пакете вместе с лекарствами, наверное. Один стебель слегка надломился, и головка цветка склонилась набок, как будто кивала мне. Я осторожно поправила его, расправила лепестки.

Пахло весной. Там, где я выросла, за городом, было поле, на котором каждое лето расцветали ромашки. Я бегала туда с подружками, плела венки, ложилась в траву и смотрела в небо. Мне было лет десять, может, двенадцать. Мама кричала с крыльца: «Натали! Обедать!» — и я бежала домой, держа в руках охапку ромашек, и мама ставила их в банку, и они стояли на подоконнике целую неделю, пока не начинали вянуть.

Потом была учеба, интернатура, работа. Ромашки остались в детстве, как и многое другое.

Я глубоко вздохнула, собралась и пошла дальше по коридору. Впереди был обход, карты, анализы, консилиум. Впереди был обычный рабочий день, который ничем не отличался от сотен других. Просто сегодня было 8 Марта, и пациент из пятой палаты подарил мне ромашки. Вот и все.

Я зашла в ординаторскую. Леночка уже ушла, на столе осталась аккуратно сложенная смена. Я села на свой стул, положила букет перед собой и долго на него смотрела.

Потом встала, нашла в шкафчике пустую кружку — ту самую, с надписью «Лучший доктор», — налила в нее воды, поставила ромашки. Они смотрелись нелепо в этой кружке, среди стопок карт, рецептов и направлений. Слишком живые, слишком настоящие.

Я смотрела на них, и вдруг почувствовала, как к горлу подступает что-то теплое, мешающее дышать. Это не были слезы — я давно разучилась плакать. Это было что-то другое. Что-то, что я не могла назвать, потому что не знала, как это называется.

Мой телефон завибрировал. Я взглянула на экран — мама.

— Привет, мам, — сказала я, принимая вызов.

— Натали, с праздником! — голос мамы был бодрым, звонким, как всегда. — Ты как? На работе?

— Да, мам, на работе.

— Опять работаешь в праздник. Ну что за жизнь! Когда ты уже найдешь себе нормального мужчину, который будет дарить тебе цветы и водить в рестораны?

Я посмотрела на ромашки в кружке.

— Мне сегодня подарили цветы, мам, — сказала я.

— Правда? — голос мамы изменился, стал заинтересованным. — Кто? Откуда? Что за мужчина?

— Пациент, — ответила я. — Просто пациент.

— Ах, пациент, — разочарованно протянула мама. — Ну, это не считается. Пациенты всегда дарят цветы врачам, это такая традиция. Я думала, наконец-то…

— Я знаю, мам, — перебила я. — Это просто ромашки.

— Ромашки? — Мама фыркнула. — Ну и подарок. Ромашки дарят только деревенские. Вот если бы розы, или хотя бы тюльпаны…

— Мне нравятся ромашки, — сказала я тихо.

Мама что-то еще говорила, но я уже не слушала. Я смотрела на цветы и думала о том, как они попали в эту кружку. Как их купили в ларьке у метро, наверное, рано утром, когда еще было темно и моросил дождь. Как их несли в пакете вместе с лекарствами, бережно, чтобы не помять. Как их подарили мне с улыбкой, которая была светлее любого солнца.

— Мам, мне пора, — сказала я, когда мама сделала паузу, чтобы перевести дыхание. — Обход.

— Работа, работа, — вздохнула мама. — Ладно, иди. С праздником, дочка. Люблю тебя.

— И я тебя, мам.

Я положила трубку и снова посмотрела на ромашки. Они стояли в кружке, чуть наклонив головки, как будто прислушивались к чему-то. Или ждали.

Я взяла фонендоскоп и вышла из ординаторской. В коридоре меня окликнула медсестра:

— Наталья Сергеевна, у вас цветы в ординаторской? Я видела, когда заходила.

— Да, — ответила я. — Пациент подарил. Из пятой палаты.

— Ой, — медсестра, молоденькая Настя, улыбнулась. — А он симпатичный, этот Михаил Владимирович. И такой вежливый. А что подарил? Розы?

— Ромашки, — сказала я.

— Ромашки? — Настя удивилась. — Странно. Обычно дарят что-то попышнее.

— Он сказал, что я похожа на ромашку, — слова вырвались сами собой, и я тут же пожалела о них.

Настя посмотрела на меня с интересом.

— Ой, да он же в вас влюблен! — выпалила она, а потом спохватилась, вспомнив, с кем разговаривает. — То есть… я хотела сказать…

— Он просто благодарен, — отрезала я. — Идите, Настя, у вас свои дела.

Она убежала, а я осталась стоять посреди коридора. Влюблен. Глупости. Пациенты не влюбляются в своих врачей. И врачи не влюбляются в пациентов. Это этика, это правила, это то, что вбито в голову с первого курса. Врач и пациент — это профессиональные отношения, в которых нет места личным чувствам.

Я знала это. Я это помнила. Я это соблюдала всегда.

Но почему тогда я сейчас стояла и думала не о том, что мне нужно в третью палату проверить давление, а о том, как он сказал: «Вы больше похожи на ромашку»?

Я тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли, и пошла по коридору. Работа. Только работа. Это всегда спасало.

День тянулся долго. Обход, анализы, консилиум по поводу сложного пациента из четвертой палаты — того самого, с нестабильной стенокардией. Заведующий, Семен Борисович, был в хорошем настроении — жена, видимо, не пилила за то, что пришел на работу в праздник, — и мы быстро нашли решение по корректировке терапии.

Потом были назначения, выписки, разговоры с родственниками. Кто-то из пациентов подарил медсестрам торт, и в ординаторскую принесли кусок, но я отказалась — не хотелось. Пить хотелось, но кофе закончился, а кипяток из кулера пить было противно.

Я вернулась в ординаторскую после обеда, и первое, что увидела — ромашки. Они стояли на столе, все такие же живые, и кружка с надписью «Лучший доктор» теперь казалась мне не поцарапанной и старой, а уютной, почти домашней.

Я села за стол, взяла в руки карту Михаила Владимировича. Открыла, посмотрела на данные. Тридцать четыре года. Инфаркт. Удовлетворительное состояние. Динамика положительная. Можно выписывать через три-четыре дня, если анализы будут хорошими.

Через три-четыре дня он уйдет. Я больше не буду заходить в пятую палату по утрам, не буду слушать его сердце фонендоскопом, не буду смотреть в его серые глаза, которые смотрят так, будто видят что-то, чего не видят другие.

Я захлопнула карту. О чем я думаю? О чем, черт возьми, я думаю?

В дверь постучали.

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Дверь открылась, и на пороге появился он. Михаил Владимирович. В больничной пижаме, поверх которой был накинут халат. В руках — ничего. Он стоял, слегка опираясь на косяк, и смотрел на меня.

— Михаил Владимирович, — я встала. — Вам нельзя ходить по коридору без сопровождения. Вы должны соблюдать постельный режим.

— Я знаю, — сказал он спокойно. — Мне нужно было вам кое-что сказать.

— Говорите. Но лучше присядьте.

Я указала на стул напротив. Он прошел, сел, положил руки на стол. Я заметила, что они у него большие, с длинными пальцами — руки художника. И на правой руке, на указательном пальце, — след от карандашного грифеля, въевшийся в кожу.

— Я хотел извиниться, — сказал он.

— За что?