— Я твой, — ответил он. — Всегда.

Мы сидели на кухне, держась за руки, и я смотрела на кольцо, которое сияло на моем пальце. Я думала о том, как долго я ждала этого момента. Как боялась, что он не решится. Как боялась, что я не решусь. Но он решился. И я решилась. И теперь все было по-другому.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты знал. Я не боюсь твоего сердца. Я не боюсь твоей болезни. Я не боюсь того, что может случиться. Я боюсь только одного — потерять тебя. Но я знаю, что если мы будем вместе, мы справимся. Потому что мы — команда. Мы — враг и пациент, который стал мужчиной. Мы — женщина, которая научилась любить. Мы — мы.

— Мы — мы, — повторил он. — Натали, я хочу, чтобы ты знала. Я не буду больше бояться. Я не буду больше сомневаться. Я буду просто любить тебя. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду.

— И я буду любить тебя, — сказала я. — Даже когда ты будешь пить кофе. Даже когда ты будешь работать по ночам. Даже когда ты будешь пугать меня. Я буду любить тебя.

— А я буду любить тебя, — сказал он. — Даже когда ты будешь считать мой пульс. Даже когда ты будешь проверять давление. Даже когда ты будешь работать сутками. Я буду любить тебя.

Он поцеловал меня, и я почувствовала, как его сердце бьется в такт моему. Ровно, спокойно, как у человека, который нашел то, что искал. Как у человека, который наконец-то может дышать полной грудью.

Потому что мы дышали вместе. Потому что мы были живы. Потому что это и есть счастье — то, которое я так долго искала и наконец-то нашла.

Я взяла его за руку и приложила к своей груди.

— Чувствуешь? — спросила я.

— Да, — ответил он. — Бьется.

— Это для тебя, — сказала я. — Всегда для тебя.

Он улыбнулся, и в его глазах отразились огни города, которые мерцали за окном. И в этих огнях я увидела наше будущее. Длинное, светлое, полное жизни. Потому что мы нашли друг друга. Потому что мы дышали одним воздухом. Потому что это и есть любовь — та, ради которой стоит жить. Дышать. Строить. Спасать.

Та, которая приходит не тогда, когда ты ее ждешь. И не в том обличье, которое ты себе представляешь. А приходит в виде мужчины, который боится, но все равно делает шаг. Который сомневается, но все равно говорит «да». Который любит, даже когда страшно. И ты понимаешь, что это — то, что тебе нужно. Не идеал. Не здоровье. Не гарантии. А любовь. Настоящая. Живая. Твоя.

Мы сидели на кухне до утра. Говорили о будущем, о свадьбе, о детях, о доме, который он построит. Я смотрела на кольцо, которое сияло на моем пальце, и чувствовала, как внутри меня, там, где был страх, теперь цветет что-то новое. Спокойствие. Доверие. Надежда.

— Натали, — сказал он, когда за окном начало светать.

— Да?

— Я хочу, чтобы наша свадьба была в парке. На аллее, которую я назвал в твою честь. Чтобы азалии цвели. Чтобы было много ромашек. Чтобы ты была самой счастливой.

— Я уже самая счастливая, — сказала я. — Потому что я с тобой.

Он поцеловал меня, и я почувствовала, как его сердце бьется в такт моему. Ровно, спокойно, как у человека, который нашел то, что искал. Как у человека, который наконец-то может дышать полной грудью.

Потому что мы дышали вместе. Потому что мы были живы. Потому что это и есть счастье — то, которое я так долго искала и наконец-то нашла.

Восьмое марта наступило внезапно. Я не ждала его — последние недели были такими насыщенными, что я потеряла счет дням. Свадебные хлопоты, новый проект Михаила, мои дежурства, которые никто не отменял, — все это смешалось в один бесконечный калейдоскоп, в котором я едва успевала переводить дыхание. И вот — утро, будильник, который зазвенел в 5:45, как всегда, и я открыла глаза, чувствуя, что что-то не так.

Я лежала, смотрела в потолок и пыталась понять, что изменилось. Рядом была пустая половина кровати — Михаил уехал на стройку вчера вечером и не вернулся, сказав, что нужно доделать срочные работы к открытию. Я не обижалась — я привыкла. У него был сложный проект, сквер в центре города, который нужно было сдать к маю. Он работал допоздна, иногда ночевал на стройке, но всегда звонил, всегда писал, всегда говорил, что любит. Этого было достаточно.

Я встала, прошла на кухню. На столе стояла ваза — пустая. Я смотрела на нее и вспоминала прошлое 8 Марта. Тогда я проснулась одна в своей маленькой квартире, пошла на работу, и там, в палате, пациент подарил мне ромашки. Скромный букетик, купленный в ларьке у метро. Я поставила его в кружку с надписью «Лучший доктор» и подумала: «Ромашки — это несерьезно».

А теперь ромашки были моим любимым цветком. Я сажала их на балконе, покупала на рынке, просила Михаила рисовать их. Они стали символом нашей любви. Но сегодня, 8 Марта, их не было. И его не было.

Я не позволяла себе расстраиваться. Он занят, у него работа, он обещал приехать вечером. Я соберусь, надену красивое платье, мы сходим в ресторан, как он обещал. Или не сходим — я не знала. Он не говорил о планах. Может быть, забыл. Может быть, у него нет времени. Я не хотела думать об этом.

Я оделась, надела белый халат, собрала волосы в хвост. В зеркале отражалась женщина, которая изменилась за этот год. В ее глазах появился свет, на губах — легкая улыбка. Она больше не была вечно занятой стервой, которая боялась чувствовать. Она была невестой. Любимой. Живой.

Я вышла из дома, села в машину, поехала на работу. Город просыпался, и в воздухе пахло весной — той самой, которую я так долго ждала. Март в этом году был теплым, снег растаял, и на деревьях набухали почки. Я смотрела на них и думала о том, что через месяц зацветут азалии на аллее, названной в мою честь. А через два — мы поженимся.

В больнице меня встретила Настя. Она стояла на посту, и на ее лице было такое выражение, будто она знала что-то, чего не знала я.

— С праздником, Наталья Сергеевна! — сказала она, и в ее голосе было что-то, что заставило меня насторожиться.

— Спасибо, Настя, — ответила я. — Как ночь?

— Спокойно, — она улыбнулась. — Вас в ординаторской ждут.

— Ждут? — я удивилась. — Кто?

— Увидите, — она подмигнула. — Идите, не задерживайтесь.

Я пошла по коридору. Сердце билось быстрее, хотя я не понимала, почему. В отделении было тихо, пациенты еще спали, и только мои шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Я подошла к ординаторской, взялась за ручку двери. Она была закрыта. Странно — обычно дверь была открыта.

Я повернула ручку, толкнула дверь и замерла на пороге.

Я не могла дышать. Я не могла говорить. Я не могла думать. Я просто стояла и смотрела.

Ординаторская утопала в ромашках. Они были везде — на столе, на подоконнике, на стульях, на полу. Белые, нежные, с желтыми серединками, они стояли в вазах, в банках, в кружках, в любых емкостях, которые можно было найти. Их было так много, что воздух стал густым от их запаха — горьковато-свежего, травяного, напоминающего о поле, о лете, о том дне, когда все началось.

Я сделала шаг внутрь. Лепестки касались моего лица, рук, халата. Я шла по этому белому морю, и перед глазами стояли слезы. В центре ординаторской, у моего стола, стоял он. Михаил. В темном костюме, с галстуком, с коробочкой в руках. Он смотрел на меня, и в его глазах было столько любви, что мир вокруг перестал существовать.

— Натали, — сказал он. — С праздником.

Я не могла говорить. Я стояла, смотрела на него, на ромашки, на коробочку в его руках, и чувствовала, как слезы текут по щекам.

— Как… — прошептала я. — Как ты…

— Семен Борисович помог, — он улыбнулся. — И Настя. И Леночка. И все, кто тебя любит. Мы готовили это три дня.

— Но стройка… ты сказал, что стройка…

— Стройка подождет, — он шагнул ко мне. — Сегодня — самый важный день в моей жизни. Я не мог его пропустить.

Он встал на одно колено. Прямо среди ромашек, на полу ординаторской, где я провела столько часов, спасая чужие сердца. Он открыл коробочку. Кольцо — то самое, которое я нашла в холодильнике, — сверкало в свете утреннего солнца.