— Мы уже поговорили, — он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что заставило мое сердце сжаться. — Завтра. Когда я высплюсь. Когда у меня будут силы.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

Я стояла посреди коридора и смотрела на закрытую дверь. Слезы текли, я не вытирала их. В голове крутились его слова: «Ты смотришь на меня и видишь пациента». «Ты хочешь меня контролировать». «Ты не видишь меня».

Я отошла к окну. Внизу, у подъезда, зажглись фары его машины. Он постоял несколько секунд — может быть, ждал, что я выйду, позвоню, скажу что-то. Я не вышла. Не позвонила. Я стояла у окна, смотрела на его машину и чувствовала, как внутри меня все рушится.

Машина уехала. Я осталась одна в пустой квартире, с вазой, в которой так и не появились цветы, и с рисунком, который лежал в ящике стола.

Я не спала в ту ночь. Сидела на кухне, пила кофе, смотрела в окно на серое небо. Думала. О том, что сказала. О том, что не сказала. О том, что он прав. И что я права. И что правда, как всегда, где-то посередине, но мы оба слишком устали, чтобы ее искать.

Я вспомнила его лицо, когда он стоял у двери. Боль. Не злость — боль. Я сделала ему больно. Своими словами, своим страхом, своей любовью, которая стала слишком тяжелой.

«Вечно занятая стерва», — подумала я. — «Ты всегда будешь такой. Ты всегда будешь говорить, что он не ценит. Ты всегда будешь бояться. Ты всегда будешь его лечить. Ты не умеешь иначе».

Я обхватила голову руками. В висках стучало, в груди было тяжело. Сердце — мое собственное, здоровое, сильное — билось неровно, с перебоями. Я прислушалась к себе и поняла, что это не физическая боль. Это страх. Тот самый, который я носила в себе всю жизнь. Страх потерять.

Я взяла телефон. Написала: «Прости. Я не хотела. Я люблю тебя». Стерла. Написала: «Михаил, пожалуйста, не уходи». Стерла. Написала: «Я боюсь за тебя. Пожалуйста, береги себя». Стерла.

Положила телефон. Встала, подошла к окну. Город спал, только редкие огни мерцали в темноте. Я думала о том, что где-то там, в его пустой квартире, он тоже не спит. Тоже думает. Тоже боится.

Я хотела позвонить. Но не могла. Не потому, что гордость мешала. А потому, что не знала, что сказать. Как сделать так, чтобы он понял. Как объяснить, что моя забота — это не контроль. Что мои страхи — это не недоверие. Что я люблю его не как пациента, а как мужчину. Как самого важного человека в моей жизни.

Но слова застревали в горле. Потому что я не была уверена, что это правда. Может быть, он был прав. Может быть, я действительно видела в нем пациента. Может быть, я действительно не умела быть просто женщиной. Просто любить. Просто быть рядом, не пытаясь спасти, вылечить, уберечь.

Я простояла у окна до рассвета. Когда небо начало светлеть, я пошла в ванную, умылась холодной водой. В зеркале отражалась женщина с красными глазами и бледным лицом. Вечно занятая стерва, которая не умеет любить, не боясь потерять.

Я надела халат, собралась на работу. В семь утра, как всегда. Обход, карты, анализы. Работа, которая никогда не ждала. Работа, которая всегда была моим спасением.

В отделении было тихо. Настя уже пришла, разбирала журналы на посту. Увидела меня, улыбнулась, но улыбка угасла, когда она посмотрела на мое лицо.

— Наталья Сергеевна, вы неважно выглядите, — сказала она. — Вы заболели?

— Нормально, Настя, — ответила я. — Просто не выспалась.

— Может, вам взять выходной? — предложила она. — Семен Борисович разрешит.

— Не нужно, — отрезала я. — У меня работа.

Я пошла в ординаторскую, села за стол. Открыла карты. Но строчки расплывались. Я смотрела на них и не видела. Видела только его лицо. Его боль. Его слова: «Ты не видишь меня».

Я закрыла карты, положила голову на руки. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: «Я сделала ему больно. Я сделала ему больно. Я сделала ему больно».

В дверь постучали. Я выпрямилась.

— Да.

Вошел Семен Борисович. Посмотрел на меня, нахмурился.

— Наталья Сергеевна, вы нездоровы?

— Нормально, Семен Борисович, — сказала я. — Просто устала.

— Устали, — он сел напротив. — Когда вы в последний раз брали выходной?

— Не помню.

— Вот и я не помню, — он вздохнул. — Наталья Сергеевна, вы хороший врач. Лучший в этом городе. Но вы не машина. Вы человек. И вы имеете право на усталость, на плохое настроение, на личную жизнь.

— Семен Борисович… — начала я.

— Я не лезу, — поднял он руку. — Но я вижу, что с вами что-то происходит. И если вы хотите поговорить — я здесь. Если нет — я не настаиваю. Но возьмите выходной. Хотя бы завтра. Отдохните. Придите в себя. Пациенты никуда не денутся.

Я посмотрела на него. На его добрые глаза, на его седые волосы, на его руки, которые столько раз держали чужие сердца. Он был хорошим человеком. И хорошим врачом. И он был прав.

— Я подумаю, — сказала я.

— Подумайте, — он встал. — А сейчас идите домой. Я сам проведу обход.

— Семен Борисович, я не могу…

— Можете, — сказал он твердо. — Это не обсуждается. Идите.

Я встала, сняла халат. Взяла сумку, вышла из ординаторской. Настя смотрела на меня с беспокойством, но ничего не сказала. Я прошла по коридору, мимо палат, мимо поста, к выходу.

На улице было серо, моросил дождь. Я стояла на крыльце, смотрела на пустую парковку и думала, что делать. Ехать домой? Сидеть в пустой квартире и думать о нем? Звонить? Писать? Ждать?

Я села в машину, завела двигатель. Поехала не домой. Поехала к нему.

Я знала, где он работает. Он показывал мне однажды — стройку в старом парке, где должны были посадить аллею в мою честь. Я приехала туда через полчаса. Парк был огорожен забором, но калитка была открыта. Я вошла.

Стройка выглядела заброшенной. Экскаваторы стояли, сложив ковши, бетономешалки замерли, и только вдалеке, у аллеи, я увидела фигуру. Он стоял один, смотрел на голые деревья, которые только начали покрываться первыми почками.

Я подошла. Он услышал шаги, обернулся. Увидел меня и замер.

— Натали, — сказал он. Голос был хриплым, как будто он не говорил всю ночь.

— Я не спала, — сказала я. — Я думала о том, что ты сказал.

— Я тоже не спал, — он повернулся ко мне. — И я думал. Ты была права.

— Нет, — я подошла ближе. — Я была неправа. Я накричала на тебя. Я сказала, что ты не ценишь. Это неправда. Ты ценишь. Ты всегда ценил. Ты привозил мне ужины, ты ждал меня, ты рисовал для меня весну. А я… я испугалась. Я увидела, что ты снова становишься тем, кем был до инфаркта. И я испугалась, что потеряю тебя. Что мое сердце не выдержит.

— Натали, — он шагнул ко мне. — Я не хочу тебя терять. Я не хочу, чтобы ты боялась. Я не хочу, чтобы мы ссорились.

— Я тоже, — я чувствовала, как слезы снова подступают к глазам. — Но я не умею иначе. Я не умею любить, не боясь. Я не умею быть рядом, не пытаясь спасти. Я не умею быть просто женщиной.

— А я не умею быть просто пациентом, — он взял мои руки в свои. — Я не умею сидеть сложа руки, когда у меня есть работа. Я не умею быть осторожным, когда нужно сделать что-то важное. Я не умею быть удобным.

— А мне не нужен удобный, — сказала я, как тогда, на набережной. — Мне нужен живой.

— Я живой, — он прижал мои руки к своей груди. — Чувствуешь? Бьется. Я здесь. Я жив. И я обещаю, что буду беречь себя. Не потому, что ты просишь. А потому, что я хочу жить. С тобой. Долго.

— Ты обещал уже, — сказала я. — А потом забыл.

— Не забуду больше, — он посмотрел мне в глаза. — Я понял. Я не могу работать, как раньше. Я не могу пить кофе литрами и не спать ночами. Я не могу делать вид, что инфаркта не было. Но я не могу и сидеть без дела. Я не умею.

— Я не прошу тебя сидеть без дела, — я вытерла слезы, которые снова текли по щекам. — Я прошу тебя быть осторожным. Я прошу тебя не забывать, что ты нужен. Не только заказчикам и подрядчикам. Мне. Ты нужен мне. Живой. Здоровый. С твоим сердцем, которое бьется ровно. С твоими рисунками, с твоими ромашками, с твоей работой, которая тебя вдохновляет. Но не убивает.