— Леха, — сказал он. — Пришел поговорить по-братски?

— Я пришел сказать тебе кое-что.

— Валяй. — Он откинулся на спинку стула, взял стакан, сделал глоток. — Только сначала выслушай меня. Ты знаешь, что ты сделал? Ты увел мою жену. Мою. Ты — мой брат. Это низко даже для тебя.

Я смотрел на него. На его красивое лицо, на его уверенную позу, на его руки, которые сжимали стакан. И не узнавал. Не потому, что он изменился — он был все тем же Игорем, каким я знал его всю жизнь. А потому, что я наконец увидел его таким, какой он есть. Не старший брат, которому я завидовал. Не любимец родителей, который получал все лучшее. Не герой моего детства, на которого я хотел быть похожим. Просто человек. Который сломал женщину. Который пришел теперь, чтобы сломать ее снова.

— Ты не имеешь права говорить о ней, — сказал я. — Ты потерял это право, когда изменил ей. Когда полгода спал с другой. Когда даже не попытался ее вернуть.

Он поморщился.

— Я был дураком. Я признал. Но она моя жена. Бывшая, но моя. А ты кто? Ты — младший брат, который всю жизнь завидовал. Который решил подобрать то, что я бросил.

— Не смей так говорить о ней, — сказал я. Голос был ровным, но я чувствовал, как внутри закипает кровь.

— О чем? О правде? — Он наклонился вперед, и в его глазах я увидел то, что видел всегда, когда мы спорили. Превосходство. — Ты думаешь, я не знаю? Ты всегда хотел то, что принадлежало мне. Игрушки, когда мы были детьми. Внимание родителей. Мои вещи. А теперь — мою жену. Ты просто подбираешь объедки, Леха. Мои объедки.

Я не помню, как встал. Не помню, как сжал кулак. Помню только, как моя рука с силой ударила его в лицо, и он отлетел вместе со стулом, опрокинув стакан, который разбился о пол с звоном, похожим на колокольчик.

В баре стало тихо. Кто-то охнул, кто-то встал, кто-то позвал администратора. Я не видел никого. Я видел только его — моего брата, который лежал на полу, зажимая разбитую губу, и смотрел на меня с удивлением и злостью.

— Ты охренел? — прошипел он, поднимаясь. — Ты ударил меня?

— Я хотел сделать это тридцать лет, — сказал я. Голос дрожал, но я не мог остановиться. — За каждую игрушку, которую ты отобрал. За каждое слово, которым ты унижал. За каждую слезу матери, когда ты разбивал ей сердце. За Розу. За то, что ты сломал ее. За то, что пришел сюда и посмел назвать ее объедками.

Он выпрямился, вытер кровь с губы.

— Ты сошел с ума, — сказал он. — Из-за бабы.

— Из-за женщины, — поправил я. — Которая достойна большего, чем ты. Которая заслуживает любви, а не того, чтобы быть вещью на полке. Которую ты не умел ценить. Которую ты не умел видеть. Которую ты растоптал, а теперь пришел и требуешь вернуть, потому что она кому-то понадобилась.

— Она моя!

— Она не твоя! — Я почти кричал, и я видел, как люди вокруг отодвигаются, но мне было все равно. — Она не твоя. Она никогда не была твоей. Она была с тобой, потому что верила тебе. А ты предал ее. Ты предал ее, как предавал всех. Мать, отца, меня. Ты думаешь только о себе. Ты всегда думал только о себе.

— А ты? — Он усмехнулся, хотя губа распухла и кровоточила. — Ты думаешь о ней? Или о том, чтобы наконец стать лучше меня?

— Я думаю о ней, — сказал я. — Я думал о ней семь лет. Каждый день. Каждую ночь. Я смотрел, как она увядает рядом с тобой, и не мог ничего сделать, потому что она была твоей женой. Я искал ее год, когда ты даже не поинтересовался, где она. Я переехал в ее город, чтобы быть рядом. Я готов ждать, сколько понадобится. Потому что я люблю ее. Не как ты — как вещь, которую можно взять и выбросить. А как… как свет. Как воздух. Как то, без чего не могу жить.

Он смотрел на меня, и впервые в его глазах я увидел не насмешку, не превосходство. Что-то другое. Растерянность. Он не понимал. Он не понимал, что можно любить так.

— Ты ненормальный, — сказал он.

— Возможно, — сказал я. — Но я не тот, кто приходит к женщине, которую предал, и требует, чтобы она вернулась. Я не тот, кто называет ее объедками. Я не тот, кто считает, что любовь — это право собственности. Я не тот, кто разрушает семью, а потом приходит и требует, чтобы его простили.

Я замолчал. В баре было тихо. Я слышал свое дыхание, его дыхание, тиканье часов на стене.

— Уезжай, — сказал я. — Уезжай и не возвращайся. Не трогай ее. Не трогай мать. Не трогай меня. Мы не семья. Мы никогда не были семьей. Потому что семья — это не кровь. Семья — это те, кто любит. Кто защищает. Кто не предает. Ты никогда не был моей семьей. И она тебе не семья. Она тебе не жена. Она тебе никто. Уезжай.

Он смотрел на меня долго. Я видел, как в его глазах что-то меняется — гнев, унижение, что-то еще, что я не мог определить. Потом он усмехнулся — той усмешкой, которую я ненавидел с детства.

— Ладно, — сказал он. — Забирай. Она мне не нужна. Никогда не была нужна. Просто обидно было, что ты забрал. Но если тебе так надо — бери. Мне не жалко.

Он взял куртку, достал бумажник, бросил на стол деньги. На меня он не смотрел.

— Передай маме, что я уехал. И что я не вернусь, пока она не перестанет выбирать тебя.

Он вышел. Дверь хлопнула, и в баре стало тихо. Я стоял посреди разбитого стакана, опрокинутого стула, крови на полу, и чувствовал, как дрожат мои руки.

Я сделал это. Я ударил брата. Я сказал ему все, что копилось годами. Я разорвал ту связь, которая держала нас тридцать лет. И я не чувствовал ничего, кроме пустоты. И страха.

Потому что я ударил его. Потому что я не сдержался. Потому что в этом я был похож на него.

Я не помню, как вышел из бара. Не помню, как дошел до набережной. Помню только, как сел на скамейку, ту самую, где мы сидели с Розой, и уставился на море. Оно было черным, тяжелым, бесконечным. Волны набегали на берег и отступали, и в этом движении было что-то успокаивающее.

Я смотрел на воду и думал о том, что сделал. Я ударил брата. Я, который всегда был тихим, спокойным, сдержанным. Я, который считал, что насилие — это последнее, что может решить проблему. Я ударил его. Потому что не смог сдержаться. Потому что он сказал «объедки». Потому что он посмел назвать ее так. Потому что в нем было все то, что я ненавидел, и я хотел уничтожить это.

И я уничтожил. Но уничтожил ли я что-то в себе?

Я посмотрел на свою руку. Костяшки были сбиты, на пальцах — кровь. Не только его. Моя тоже. Я ударил так сильно, что разбил себе руку.

Я сидел на скамейке, смотрел на разбитые костяшки и думал о том, что Роза увидит это. Она спросит, что случилось. Я скажу правду. И она поймет, что я — не тот спокойный, безопасный человек, за которого она меня принимала. Что во мне есть агрессия. Что я могу ударить. Что я, может быть, не так далек от Игоря, как ей хотелось бы верить.

Я достал телефон. Она прислала сообщение: «Ты где?».

Я ответил: «На набережной. Можешь прийти?».

Через десять минут она была здесь. Шла быстро, тревожно оглядываясь. Увидела меня, села рядом, взяла мою руку.

— Твоя рука, — сказала она. — Ты ударил его?

— Да.

Она молчала. Я не смотрел на нее. Я смотрел на море.

— Он сказал, что ты подбираешь его объекдки, — сказал я. — Я не сдержался.

— Ты не должен был.

— Я знаю.

— Не должен был из-за себя, — сказала она. — Не из-за него. Он не стоит того, чтобы ты становился таким.

Я повернулся к ней. Она смотрела на меня, и в ее глазах не было страха. Не было осуждения. Было что-то другое. Понимание?

— Ты не боишься меня? — спросил я. — После того, что я сделал?

— Ты защищал меня, — сказала она. — Не себя. Меня.

— Я ударил человека. Я мог бы сделать ему больно. Сильно.

— Ты сделал ему больно. Но ты остановился. Ты не стал добивать. Ты сказал то, что должен был сказать, и ушел. Это не делает тебя похожим на него.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он бы не остановился, — сказала она. — Он бы продолжал. Он бы бил, пока не сломал. Он всегда так делал — не кулаками, словами. Но суть та же. А ты остановился.