Я ждал. Она скажет «уходите». Она скажет «оставьте меня в покое». Она скажет «я вызову полицию». И я уйду. Я уйду и больше никогда не вернусь, если она попросит.

— Вы… — Она запнулась, посмотрела на пол, на рассыпанные сухоцветы, потом снова на меня. — Вы за цветами?

Я не понял сначала. А потом понял. Она не прогоняла меня. Она давала мне шанс. Шанс притвориться, что это обычный визит. Шанс не говорить о том, о чем мы оба не готовы говорить. Шанс остаться.

— Да, — сказал я. — За цветами.

Мой голос все еще дрожал, но уже не так сильно. Я сделал шаг вперед, наклонился и начал собирать рассыпанные сухоцветы. Она смотрела на меня, не двигаясь.

— Не надо, — сказала она. — Я сама.

— Я помогу.

Я собрал лаванду, гипсофилу, поднял упавшую ветку эвкалипта. Мои пальцы дрожали, и я боялся, что сломаю что-нибудь. Я протянул охапку ей. Она взяла, и наши пальцы почти коснулись.

Я почувствовал тепло ее руки — даже не коснувшись, просто на расстоянии. Это было как удар током. Я отдернул руку, она тоже. Сухоцветы снова посыпались на пол.

— Извините, — сказали мы одновременно.

Она усмехнулась. Первая улыбка за все это время. Робкая, неуверенная, но настоящая.

— Мы не очень ловко начали, — сказала она.

— Да, — сказал я. — Не очень.

Мы посмотрели друг на друга, и впервые за эти минуты напряжение чуть отпустило. Она наклонилась, подняла сухоцветы, я помог. В этот раз мы были осторожнее, наши пальцы не соприкоснулись. Я пожалел об этом.

— Что вы хотели? — спросила она, когда сухоцветы были собраны и убраны на прилавок. — Какие цветы?

Я не готовился к этому вопросу. Я готовился к тому, что она спросит: «Зачем вы здесь?», «Как вы меня нашли?», «Чего вы хотите?». Но не «какие цветы».

— Мне нужен букет, — сказал я. — Для очень важного человека.

Она посмотрела на меня внимательно, и я увидел, как что-то меняется в ее глазах. Настороженность, вопрос, что-то еще, чего я не мог прочитать.

— Для женщины? — спросила она.

— Да.

— Какой повод?

— День рождения был недавно. Я опоздал с поздравлением. Хочу исправиться.

Она кивнула, отвела взгляд, начала перебирать цветы на стеллаже. Я смотрел на ее руки — быстрые, уверенные, знающие каждый стебель, каждый лепесток.

— Что она любит? — спросила Роза. — Какие цветы?

Я посмотрел на нее. Я мог сказать правду: «Она любит мимозу. Она любит полевые цветы, ромашки, васильки, колокольчики. Она не любит розы, хотя думает, что любит, потому что ей всегда дарили только розы. Она любит, когда цветы пахнут весной, даже если за окном зима».

— Не знаю, — сказал я. — Я хотел бы… чтобы вы подобрали сами. По своему вкусу. Вы же флорист. Вам виднее.

Она подняла на меня глаза. В них было что-то новое — не страх, не настороженность, а что-то похожее на удивление. Или на узнавание.

— Вы хотите, чтобы я собрала букет для… очень важного человека, — медленно повторила она, как будто проверяла слова на вкус. — И не знаете, какие цветы она любит?

— Я знаю, — сказал я. — Но я хочу, чтобы вы выбрали.

Она смотрела на меня долго. Я выдержал ее взгляд. Впервые за все время я не отвел глаз. Впервые я смотрел на нее так, как смотрел на фотографии все эти годы — не таясь, не прячась, не боясь быть уличенным. Она видела меня. Я видел ее. Мы смотрели друг на друга впервые по-настоящему.

— Хорошо, — сказала она. — Я подберу.

Она отвернулась, и я выдохнул. Я не заметил, что задержал дыхание.

Она начала собирать букет. Я смотрел, как ее руки движутся среди цветов — выбирают, откладывают, примеряют. Она взяла веточку эвкалипта, потом гипсофилу, потом что-то белое, похожее на мелкие розы, но не розы. Я не знал названий. Я знал только, что это красиво.

— Вы сказали, она любит весну, — тихо сказала Роза, не оборачиваясь. — Я сделаю весенний букет. Даже если за окном зима.

— Спасибо, — сказал я.

Она работала быстро, но без спешки. Я видел, как ее пальцы перебирают стебли, подрезают, закрепляют. В этом движении было что-то гипнотическое. Я мог бы смотреть на нее вечно.

— Вы… — начала она и замолчала.

— Что?

— Вы изменились, — сказала она, все еще не глядя на меня. — За эти годы.

— Вы тоже.

Она усмехнулась.

— Я постарела.

— Нет. — Мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Вы стали… Вы очень изменились. Но в лучшую сторону.

Она остановилась. Повернулась ко мне. В ее глазах было что-то, чего я не мог понять. Боль? Недоверие? Надежда?

— В лучшую? — переспросила она.

— Да. — Я не отвел взгляда. — Вы выглядите… сильной. Собранной. Как будто вы нашли себя.

Она смотрела на меня, и я видел, как что-то меняется в ее лице. Напряжение спадало. Не полностью, но чуть-чуть. Как будто она начала верить, что я не враг.

— Я нашла себя в цветах, — сказала она тихо. — В них есть что-то… честное. Они не обманывают. Они просто растут, цветут, увядают. И не просят ничего взамен.

Она отвернулась и продолжила собирать букет. Я стоял и смотрел. Я мог бы стоять так вечно.

Букет она собрала быстро. Белые цветы, эвкалипт, гипсофила, и — я заметил это — маленькая веточка мимозы. Спрятанная в глубине, почти незаметная, но она была там. Я видел.

Она завернула букет в крафтовую бумагу, перевязала бечевкой, поставила на прилавок.

— Готово, — сказала она.

Я посмотрел на букет. На мимозу, спрятанную внутри.

— Спасибо, — сказал я. — Она будет рада.

— Надеюсь.

Я достал кошелек.

— Сколько?

Она назвала сумму. Я отсчитал, положил на прилавок. Мы оба смотрели на деньги, как будто они были чем-то важнее, чем на самом деле.

— Я могу спросить? — сказала она вдруг.

— Спрашивайте.

— Вы… вы правда здесь по работе? Или… — Она не договорила.

Я посмотрел на нее. На ее лицо, на котором страх и надежда боролись друг с другом.

— Я здесь, чтобы увидеть вас, — сказал я. Правду. Наконец-то.

Она замерла. Я видел, как побелели ее костяшки на руках, которыми она сжимала край прилавка.

— Я не хочу вас пугать, — сказал я быстро. — Я не требую ничего. Я просто… я просто хотел убедиться, что с вами все в порядке. Что вы живы. Что вы… что вы счастливы.

— Счастлива? — Она усмехнулась, но в усмешке не было горечи. Только усталость. — Я не знаю, что это значит. Но я жива. Это главное?

— Это главное, — сказал я.

Мы смотрели друг на друга. Тишина в мастерской была плотной, почти осязаемой. Я слышал свое дыхание, ее дыхание, тиканье часов на стене.

— Я должен идти, — сказал я. Не хотел уходить. Но знал, что если не уйду сейчас, то скажу что-то, к чему она не готова. Или сделаю что-то, чего не имею права делать.

— Да, — сказала она. — Конечно.

Я взял букет. Он пах весной. Ее руками.

Я уже повернулся к двери, когда она сказала:

— Алексей.

Я остановился. Она произнесла мое имя. Впервые. Не «вы», не «младший брат Игоря», не «Алексей Алексеевич». Просто — Алексей.

Я обернулся. Она смотрела на меня, и в ее глазах было что-то новое. Не страх, не настороженность, не усталость. Что-то другое, чему я не решался дать имя.

— Спасибо, — сказала она. — За цветы. Которые вы прислали. На восьмое марта. И на день рождения.

Я кивнул. Не мог говорить. Горло сжалось.

— Я не ответила, — продолжала она. — Я не знала, что ответить. Я испугалась.

— Я знаю.

— Я до сих пор боюсь, — сказала она тихо. — Не вас. Боюсь… открыться. Снова.

— Я понимаю.

— Вы правда понимаете?

— Я тоже боюсь, — сказал я. — Каждый день. Каждый раз, когда приезжаю сюда. Каждый раз, когда стою у вашей двери и не могу войти.

Она смотрела на меня, и я видел, как ее глаза становятся влажными. Она не плакала — я видел, что она сдерживается. Но слезы были близко.

— Почему вы не вошли раньше? — спросила она. — Вы же нашли меня давно. Почему ждали?

— Потому что я не имел права, — сказал я. — Потому что вы убежали от моей семьи. Потому что я — напоминание о том, от чего вы бежали. Потому что я боялся, что мое появление сделает вам больно.