Джон закончил с «конвертами» и приступил к свинине с луком. И заметил:

– Вы уже не первый раз сравниваете листовки с оружием. Эдвин Янсен посмотрел на него уже несколько снисходительно:

– Листовки еще потому являются оружием, что заставляют людей брать в руки винтовки и автоматы. Листовки – это оружие идеологическое, они не только зажигают в людских сердцах ненависть и обостряют любовь к Родине, но и делают эти чувства осмысленными: кого и за что ненавидеть, почему любовь к Родине – святое и величайшее из всех человеческих чувств. Возможно, листовка не поднимет на борьбу всю страну, но если она побудит хотя бы одного голландца к действию, мы будем считать, что поработали не зря.

Джон налил из кувшина молоко в свою кружку и, отхлебнув большой, приятно освежающий глоток, сказал:

– Я последнее время много думал, зачем немцам понадобилось нападать на нашу страну и так варварски бомбить Роттердам? Тем более, что это произошло уже после фактической капитуляции Голландии? Все-таки немецкая нация должна представлять себе, какой город она почти стирает с лица земли?

Эдвин Янсен выпрямился на своей табуретке и помолчал. Потом достал из кармана трубку, повертел ее в руках. Из другого кармана извлек кисет с табаком и стал сосредоточенно, медленно набивать трубку. Через несколько минут трубка задымила, в помещении повисли ароматные клубы дыма. После очередной затяжки Эдвин вернулся к разговору:

– Немцы действительно обладают великой культурой – Вагнер, Гёте, Шиллер. Но сейчас немецкий народ впал почти в первобытное состояние. И это состояние разбудил в них фюрер. Он пообещал благоденствие каждому немцу за счет других народов. И немцы, увы, не смогли ничего противопоставить в своей душе этому первобытному желанию, животному инстинкту. Сейчас Голландия растерзана, но я верю, что придет время, когда немцам придется держать ответ перед всеми народами Европы.

– Но они сейчас побеждают, – осторожно возразил Джон. – Голландия погибла всего за пять майских дней…

– Голландия не погибла, – Эдвин словно уколол Джона взглядом. – До тех пор, пока мы не сдались, Голландия не погибла. Пока мы боремся, мы живем. И вместе с нами живет наша страна.

Джон слушал отца Марселя с юношеским восторгом.

– Марсель говорил мне, что именно коммунистическая партия организует движение Сопротивления. А почему другие политики не стали инициаторами этой идеи?

Эдвин Янсен опять сделал глубокую затяжку и выпустил огромное облако терпкого, с приятным ароматом дыма. Новые, приятно дурманящие облака повисли над столом.

– Просто некоторые заняли соглашательскую, приспособленческую позицию. Они продолжают верить, что с оккупантами можно договориться и прекрасно жить. Так сказать, душа в душу. Но как можно договариваться и жить душа в душу с грабителями, которые нагло, с оружием, ворвались в твой дом?

– Никак, – почти неосознанно проговорил Джон.

– Вот именно. Никак. Дело не ограничивается нашими личными предпочтениями. Возможно, другие политические силы и стремятся к сотрудничеству с Германией, к спокойной и благополучной жизни. Однако проблема в том, что немецкие власти не намерены обеспечивать такую жизнь для голландцев. Они хотят мира и процветания только для себя, на голландской земле. Поэтому долг каждого патриота – не допустить, чтобы оккупанты чувствовали себя здесь в безопасности. И пока существует коммунистическая партия, им этого не удастся! Сейчас давайте отдыхать, а вечером, до наступления комендантского часа, нам нужно попасть в город с листовками…

Джон поднялся из-за стола и отправился в свою комнату.

Ближе к вечеру Эдвин разбудил Джона:

– Поднимайся, нам пора.

Эдвин, Марсель и Джон старательно уложили поверх листовок детские вещи и другое тряпье, тюки тщательно завязали. Повод, который им следовало изложить на контрольно-пропускном пункте при входе в Роттердам, выглядел весьма незатейливо: беженцы возвращаются на родные пепелища в надежде отыскать дорогие сердцу вещи. Немцы смотрели на этих жалких людей с имперским высокомерием…

Трое – мужчина среднего роста и двое юношей – по очереди толкали перед собой тележку. Долгие десять километров тянулись, словно непосильная обязанность. Вот впереди показался контрольно-пропускной пункт. Дежурный солдат со «Шмайсером» небрежно, словно куда-то торопился, изучил выданные немецкой администрацией справки и, с превосходством глядя на несчастных голландцев, пропустил их.

Отъехав от КПП, Эдвин остановил тележку у обочины дороги и достал трубку. Неторопливо набил ее табаком и раскурил. Потом задумчиво произнес:

– Сейчас нам нужно договориться, как действовать. Листовки я предлагаю спрятать в подвале нашего разбитого дома.

Джон внимательно посмотрел на старшего Янсена:

– А их разве не из Роттердама привезли?

Эдвин улыбнулся:

– Нет. Я тебе уже об этом говорил. Иначе зачем нам возить эту тележку туда-сюда. Подпольная типография, где печатают листовки, находится не очень далеко от «Райского места».

– А где?

– Пока я не могу тебе этого сказать. Давайте продолжим обсуждать план наших действий. Повторю, листовки я предлагаю спрятать в подвале. Потом каждый берет свою часть, прячет их под одеждой и направляется расклеивать на своей улице. Если вас остановит патруль, придерживайтесь легенды: вы ищете родственников и собираете уцелевшие вещи.

– А сколько сейчас времени? – спросил Марсель. Эдвин Янсен достал из кармана крупные серебряные часы на цепочке и взглянул на циферблат:

– Половина седьмого вечера. Комендантский час начинается в десять. До этого времени мы должны все сделать и вернуться к месту сбора – наш разрушенный дом.

– А клей? – Джон вопросительно посмотрел на Эдвина.

– Клей уже прямо в баночках приготовлен в подвале. Там же есть и кисточки.

Разрушенный дом семьи Янсен показался уже скоро. Закопченная пожаром и изъеденная осколками бомб кирпичная громадина напоминала корабль, изломанный бурей, выброшенный огромной, безжалостной волной на берег. От уютного, приветливого здания остался черный, мрачный и по цвету и по восприятию остов. Крыша рухнула во время пожара, и в здании не осталось ни одного целого окна. Пустые проемы зияли словно пулевые отверстия в теле великана. Марсель с отцом прошли к потайному входу в подвал – путь сквозь развалины для Джона во второй раз оказался полегче…

Взяв часть листовок, Сегерс отправился на свою улицу – она находилась неподалеку от разрушенного дома Марселя. Старательно изображая несчастного беженца, тем не менее Джон внимательно следил за окружающей обстановкой. Он то садился отдохнуть, то останавливался и делал вид, что рассматривает развалины домов, то завязывал непослушный шнурок на ботинке. Через несколько минут на улице, на развалинах домов и руинах кафе появились белые пятна. Но, в отличие от белых флагов, они означали не капитуляцию, а продолжение сражения, борьбы за свободу. Джон еще раз тщательно завязал шнурки на ботинках и незаметно осмотрелся. На улице не было ничего подозрительного.

«Интересно, сколько людей прочтут листовки на руинах?» – внезапно появилась короткая мысль. И тут же Джон сформулировал для себя ответ: «Прочтут. Многие начнут ходить по родным пепелищам. И даже один, который прочтет, потом сможет рассказать об увиденных листовках своим знакомым».

И произнес вслух «Главное – не попасться в руки немцев!».

В подвале Джон никого не обнаружил. Но Марсель с отцом появились уже через несколько минут, избавив Джона от неизбежных переживаний.

Марсель выглядел очень взволнованным.

– Джон, как ты думаешь, кого я только что видел?

– Кого? Кстати, вы же должны были действовать на своей улице. А я, когда пришел сюда, вас не увидел. Уже почти начал беспокоиться.

Марсель улыбнулся:

– Мы прошли на соседние улицы. И на одной из них совершенно случайно… Джон ухмыльнулся:

– Почти как со мной? Марсель помотал головой: