– Мы теперь должны думать не о виски и «конвертах» Моники, а о нашей главной задаче – борьбе с оккупантами. После завтрака обсудим наши первые шаги.

Чердак дома Моники напоминал скорее обстановку небольшого провинциального отеля. «Номер» оказался вполне просторным. На широкой кровати мирно дремали две подушечки и толстое одеяло в пододеяльнике. Марсель обвел рукой пространство вокруг:

– Согласись, Джон, мой номер лучше, чем твой!

Джон, конечно, согласился сразу, тем более, что ему пришлось спать в чулане на топчане. В домике были еще две комнаты и кухня. В одной комнате спала Моника. Но Джон не ощущал ни малейшей зависти к другу. Ему обещали предоставить вторую комнату. Условия у хозяйки фермы были намного лучше, чем в подвале разрушенного дома в Роттердаме.

– Садись, – Марсель показал рукой на небольшой столик, возле которого стояли две табуретки, – обсудим наши дела.

На столике с мягким шуршанием развернулась карта. Джон, прежде чем взглянуть на нее, спросил: – Марсель, а насколько можно доверять Монике? Она тоже в вашей партии?

– Нет. Моника держит молочную ферму. Типичный мелкий производитель, предприниматель. Хотя называть ее капиталистом как-то даже смешно. Особенно после ее замечательных «конвертов». Но она дальняя родственница моего отца. Ей сейчас 25 лет. Она несколько раз выручала нас в трудных ситуациях, и сейчас я опять обратился к ней. Если ты сомневаешься, можно ли Монике доверять полностью, то я скажу откровенно – да, можно. Иначе я тебя сюда никогда бы не привел. И не пришел сам.

– А почему у деревни такое название – «Райское место»? – Джон улыбнулся и внимательно посмотрел на Марселя.

– А потому что до войны здесь было действительно обустроено райское место: от Роттердама всего десять километров, но вокруг деревни прекрасные пастбища с зеленой травой, практически все жители держат коров. Помимо молока, производят сыр, масло…

– И «конверты»! – радостно подсказал Джон.

– Да, и «конверты» тоже. Монике, еще раз повторю, можно полностью доверять.

– Хотя она и не состоит в вашей партии?

– Ты прав, Джон, она – не коммунист. Но Моника просто достойная подданная своей страны, истинный патриот Нидерландов. Немцев просто ненавидит.

Марсель показал на развернутую карту Роттердама, накрывшую географическими линиями небольшой столик:

– Видишь, что это?

Джон посмотрел на хорошо знакомое расположение домов и улиц Роттердама:

– Вижу. Карта довоенного Роттердама. Здесь, правда, не видно тех разрушений, которые немцы причинили нашему замечательному городу. Исторический центр города практически уничтожен после бомбежки. И до сих пор там еще продолжаются пожары. Насколько я знаю, нас бомбили немецкие тяжелые бомбардировщики «Хейнкель‐111».

– Обрати внимание, – Марсель ткнул в карту остро заточенным красным карандашом, – это наши явочные квартиры. Все они находятся в этих домах.

– А если дом разрушен после бомбежки? – Джон вопросительно посмотрел на Марселя.

– Значит, встреча будет проходить на другой квартире или даже в развалинах этого дома. Для каждой квартиры установлен свой пароль, который периодически будет меняться. Заметь, Джон, я посвящаю тебя сегодня в святые святых нашей партии – план нелегальной работы. Мы готовили его, опасаясь гонений на коммунистов со стороны властей Нидерландов, но применить его пришлось совершенно в другой обстановке.

Джон поудобнее устроился на табурете:

– А какая разница? Немцы коммунистов тоже не жалуют. Вчера на контрольно-пропускном пункте я неосторожно посмотрел на немецкого солдата…

– Неосторожно? Это как?

– Наверное, не сумел скрыть злость. Я абсолютно понимаю, что эмоции на нелегальной работе по большей части могут только навредить.

Марсель задумался и медленно произнес:

– Знаешь, Джон, это не совсем так. Любовь к Родине – одно из самых сильных человеческих чувств. Эта любовь и есть одна из сильнейших и важнейших эмоций. Понятно, что на нелегальной работе бездумно проявлять эмоции нельзя, но и без них все теряет смысл. Любовь к Родине – оазис счастья и духовной силы, а также духовного смысла. Скажу иначе: любовь к Родине – родник духовного счастья. Родник, из которого пьет чистую воду бытия наша душа, черпая из него все необходимое для Духа, для жизни, для Любви…

– То есть? – Джон смотрел на Марселя, ожидая ответа.

– А то и есть. Без любви к Родине и успешная нелегальная работа попросту невозможна. Как ты будешь выполнять разные поручения, рисковать своей собственной жизнью, а не только свободой, если у тебя не будет этой любви? Моральные стимулы (или, если выразиться точнее – духовные ценности) на нелегальной работе просто необходимы. Ни один человек не отдаст свою жизнь за деньги, даже за огромные деньги, только при условии наличия движения собственной души. И это очень справедливая оценка движущих сил нелегальной работы, особенно в нынешних условиях, когда гестапо будет нам активно противодействовать.

– Понимаю. – Джон кивнул. – Тогда с чего мы начнем?

Марсель накрыл часть карты ладонью, помолчал и неторопливо, размеренно произнес:

– Думаю, что начинать нам нужно с малого: сначала будем расклеивать листовки, которые печатает наша подпольная типография. Это очень ответственное и опасное дело.

На следующий день в дом Моники приехал отец Марселя – Эдвин Янсен – с несколькими тюками на большой тележке. Марсель и Джон быстро и сноровисто перетаскали тюки на чердак. Следом за ними поднялся и отец Марселя. Джон плюхнул последний тюк на пол и спросил:

– А что там?

Эдвин Янсен улыбнулся:

– А ты как думаешь? Что может оказаться в этих тюках в такой тяжелый для нашей многострадальной Родины час?

– Оружие? – осторожно предположил Джон.

Марсель с отцом рассмеялись:

– Джон, там действительно оружие. Но не такое, о котором ты думаешь.

Это – листовки. Вот, смотри…

Старший Янсен развязал один из тюков и, выложив находящиеся сверху детские вещи, достал плотную пачку листовок. Вытянув одну, он показал ее Джону:

– Смотри.

Джон прочел напечатанный жирным шрифтом заголовок: «Голландия не покорилась оккупантам. Она сражается». Сердце наполнилось гордостью и одновременно ненавистью.

Отец Марселя пояснил:

– Эти листовки направлены на подъем национального самосознания в нашей стране. И движение Сопротивления, которому мы должны отдать собственные силы, уже формируется. Расклейка этих листовок в Роттердаме – первое ваше задание.

Джон внимательно посмотрел на Эдвина:

– Я уверен, что мы справимся с этим заданием.

На чердак поднялась Моника с большим подносом. Поставила его на стол. На подносе стояли большой кувшин с молоком, сковородка с жареной свининой и луком, а также блюдо с «конвертами», начиненными ветчиной и сыром.

Моника улыбнулась:

– Поскольку завтрак вы почти пропустили, то предлагаю сразу перейти к обеду…

Трое мужчин благодарно посмотрели на Монику и стали накладывать еду в уже расставленные на столе тарелки. Джон положил себе сразу несколько «конвертов» и несколько аппетитных кусков жаренного мяса. Налил в кружку молоко и поднес ее ко рту – вкус молока оказался необыкновенным. Казалось, что война, бомбежки, листовки – все это находится где-то далеко, вне этого замечательного мира, где есть Моника, ее «конверты» и необыкновенное, но вполне осязаемое умиротворение.

Старший Янсен заметил:

– После обеда – отдых, потом поедем в Роттердам и будем расклеивать листовки.

Джон спросил:

– А вы их привезли из Роттердама? Что, повезем обратно?

– Откуда я их привез, – улыбнулся Эдвин, – особого значения не имеет. Но ты, Джон, все заметил правильно – если бы я их привез из Роттердама, то не следовало бы их везти для расклейки обратно. Мы должны распространять эти листовки любым доступным способом – расклеивать, бросать в уцелевшие почтовые ящики, разбрасывать. В данном случае хороши все имеющиеся способы. Главное – чтобы люди знали содержание листовок. И тогда с уверенностью можно сказать, что листовки – это настоящее оружие.