В голосе была обида, сонная и детская. Не страх. И от этого у неё вдруг защипало глаза.

— Знаю. Там взрослые опять говорили слишком много.

Каэль нахмурился.

— Плохие взрослые?

Элиана посмотрела на Армана, который остановился у порога и не входил, пока она не кивнула.

— Разные, — сказала она. — Некоторые учатся.

Каэль проследил за её взглядом.

— Папа тоже?

Арман вошёл в комнату медленно. Без гербовой цепи. Без плаща. Усталый, мокрый после дороги, с лицом человека, который за одну ночь потерял больше, чем мог признать, но наконец перестал прятаться за привычную броню.

— Особенно папа, — сказал он.

Каэль долго смотрел на него, потом протянул руку.

Арман подошёл и осторожно взял маленькую ладонь. Не накрыл её всей своей силой, не сжал слишком крепко. Просто держал. Элиана заметила, как он смотрит на пальцы сына, будто боится не только потерять его, но и снова сделать больно неверным движением.

— Эли останется? — спросил Каэль.

Арман не ответил за неё. Только посмотрел на Элиану.

Она села рядом с кроватью. Сил почти не осталось, но возле Каэля ей почему-то было легче держаться. Может быть, потому что рядом с ребёнком всё лишнее становилось очевидно лишним.

— Я останусь здесь, в лечебнице, — сказала она. — И буду приходить к тебе, пока ты поправляешься. А когда тебе станет лучше, ты сможешь приходить ко мне. Но я больше не буду жить во дворце.

Мальчик моргнул.

— Потому что папа тебя обидел?

В комнате стало тихо.

Арман не отвёл глаз. Не приказал сменить тему. Не сказал, что ребёнок не должен слышать таких разговоров.

Элиана осторожно погладила Каэля по волосам.

— Потому что взрослые иногда делают больно так сильно, что потом мало сказать “прости”. Нужно долго показывать, что теперь будет иначе.

Каэль подумал. Видно было, что ему тяжело удерживать мысль: усталость тянула его обратно в сон.

— Папа будет показывать?

Арман сжал его руку чуть крепче.

— Буду.

— Каждый день?

— Каждый день.

Каэль кивнул, будто заключил важный договор, и снова посмотрел на Элиану.

— А ты не уйдёшь в свой мир?

Она застыла.

Мира у окна тихо охнула. Терион, сидевший с книгой матери Армана, поднял голову.

Элиана не знала, откуда мальчик это взял. Из сна? Из тени? Из той странной связи, которую проклятие пыталось использовать, но не смогло до конца испортить?

Она не стала лгать.

— Я не знаю, как устроен этот мир, Каэль. И мой тоже теперь будто далеко-далеко. Но сейчас я здесь.

— Сейчас мало.

— Тогда я скажу так: я не собираюсь уходить.

Он принял это. Дети иногда умеют принимать честное “не знаю” лучше взрослых, которым обязательно нужна красивая клятва.

Каэль закрыл глаза.

— Тогда можно спать.

— Можно.

Его пальцы разжались не сразу. Сначала отпустили Армана. Потом Элиану. Дракончик остался у груди, потёртый, деревянный, любимый.

Когда мальчик уснул, Арман вышел в коридор первым. Элиана задержалась у кровати, проверяя дыхание взглядом, не превращая это в суету. Метка на её запястье была бледной. Серый след вместо чёрной чешуи. Но в глубине всё ещё мерцала тонкая тёмная точка.

Терион заметил.

— Она не ушла полностью.

— Я вижу.

— Понадобится время.

Элиана почти усмехнулась.

— Сегодня все полюбили это слово.

Мира поправила ей плащ.

— Вам тоже нужен отдых.

— Нужен.

Она сказала это честно и впервые за долгое время позволила себе опереться на Миру без внутреннего сопротивления.

Арман ждал в коридоре.

— Я останусь у ворот, — сказал он.

— Не нужно.

— Нужно мне.

Элиана устало посмотрела на него.

— Милорд…

— Арман, — тихо поправил он. — Если ты когда-нибудь снова захочешь так меня назвать. Но сейчас можешь не делать этого.

Она молчала.

Он принял и это.

— Я не войду без разрешения. Не буду распоряжаться. Не стану присылать мастеров, подарки, деньги, людей или печати, если ты не попросишь. Но сегодня рядом с лечебницей останется моя стража. Не для контроля. Для защиты от тех, кто ещё не понял, что Рейвен проиграл.

Элиана хотела отказать сразу. По привычке. Из гордости. Из страха снова принять что-то из его рук и обнаружить, что помощь превратилась в цепь.

Но внизу спали дети. В кладовой лежали книги, которые могли понадобиться. В комнате на втором этаже Тая свернулась на стуле, уставшая после дежурства. Мира едва стояла на ногах. А за пределами лечебницы всё ещё существовал род, в котором многие слишком долго привыкали решать чужие жизни.

— Стража останется за воротами, — сказала Элиана. — Не во дворе.

— Да.

— Приказы внутри отдаёт Мира.

— Да.

— Если кто-то из ваших людей испугает пациентов, он уйдёт.

— Уйдёт.

Она смотрела на него, пытаясь найти прежнюю тень приказа.

Не нашла.

Это не означало, что доверие появилось. Доверие не приходит от одного правильного ответа. Но где-то между ними стало чуть меньше льда.

— Тогда пусть остаются.

Арман склонил голову.

Не как герцог перед советом. Не как дракон, признающий поражение. Как человек, которому дали маленький, очень маленький шанс не испортить следующее утро.

Первые дни лечебница жила на усталости.

Элиана просыпалась от каждого скрипа, прислушивалась к дыханию Каэля, к шагам Миры, к шёпоту за дверью, к дальнему звуку стражи за воротами. Метка на её запястье то бледнела, то становилась холоднее, когда во дворе появлялись новые люди с дворцовыми лицами и слишком вежливыми голосами. Терион почти поселился в бывшей кладовой, где они устроили для него стол с книгами. Он больше не говорил уверенно там, где не знал. И это, как ни странно, сделало его полезнее.

Каэль поправлялся не чудом.

Медленно. С капризами, ночными страхами, усталостью, внезапным молчанием, когда кто-то слишком громко произносил слово “род”. Иногда он просыпался и звал Элиану. Иногда — отца. В первый раз, когда он позвал Армана ночью и тот оказался рядом не как испуганный герцог, а просто как отец с тёплым одеялом в руках, Каэль долго смотрел на него, словно проверял, настоящий ли.

— Ты пришёл, — сказал мальчик.

— Ты звал.

— Раньше приходили лекари.

Арман сел у кровати, неловко положив одеяло на край.

— Теперь сначала приду я.

Элиана стояла у двери и не вмешивалась.

Это было трудно. Ей хотелось подсказать, смягчить, поправить, защитить мальчика от возможной боли. Но она понимала: если Арман должен научиться быть отцом не приказами, то Каэль должен увидеть это сам. Без её перевода. Без её защиты между ними каждую секунду.

Потом Каэль осторожно спросил:

— А если я позову Эли?

Арман посмотрел на него. Боль мелькнула, но не стала обидой.

— Тогда позовём Эли.

Метка на запястье Элианы в ту ночь стала светлее.

На четвёртый день к лечебнице пришла женщина с девочкой на руках.

Потом старик с мальчиком-внуком.

Потом два стражника, которые раньше стояли у ворот и теперь привели младшего брата одного из них.

Люди сначала говорили шёпотом, будто боялись потревожить стены. Потом громче. Потом уже не прятались от соседей, что идут к отвергнутой герцогине. Кто-то приносил плату монетой. Кто-то — тканью. Кто-то — свежим хлебом, тёплым, завёрнутым в полотенце. Мира ругалась, что кухню снова завалили корзинами, но ругалась с таким лицом, будто это самое приятное бедствие в её жизни.

Элиана принимала всех, кого могла.

Не всех спасала. Не всё умела. Иногда ей приходилось говорить: “Я не знаю, но буду наблюдать”. Иногда — отправлять к городскому мастеру, если нужна была именно магия. Иногда — сидеть рядом с матерью, которая плакала от страха, и просто объяснять человеческими словами, что ребёнок сейчас дышит ровнее, а значит, они могут пережить эту ночь.

Лечебница переставала быть ссылкой.

Она становилась местом, куда шли.