— Элиана, — сказал Арман.

Терион не стал спорить.

— Да. Когда он держит её руку, знак тускнеет. Когда он слышит её голос, линии замедляются. Когда он выбрал её при Селесте, метка вспыхнула, но не захватила дыхание полностью. Это значит, связь с леди Элианой уже стала противовесом.

— Но? — спросила она.

Мастер посмотрел на неё тяжело.

— Но если во время очищения тень сорвётся, она ударит по проводнику. Не обязательно останется в нём навсегда, но… последствия непредсказуемы.

Арман сказал:

— Нет.

Элиана устало закрыла глаза.

— Милорд, если вы будете отвечать “нет” на каждое неприятное слово, Каэлю не станет лучше.

— Я не позволю использовать тебя как сосуд.

— А я не позволю обсуждать меня так, будто меня нет в комнате.

Он замолчал.

Терион отвёл взгляд к бумагам.

Элиана опёрлась ладонями о стол. Дерево было холодным, неровным, с маленькой царапиной у края. Эта царапина почему-то помогла удержаться в реальности. Не улететь в страх. Не думать о том, что она, возможно, только начала понимать свою новую жизнь — и уже должна рисковать ею ради ребёнка, который не был ей родным, но смотрел так, будто она стала для него берегом.

— Что будет, если ничего не делать? — спросила она.

Терион не ответил.

Арман посмотрел на него так, что тот всё-таки произнёс:

— Проклятие уйдёт глубже. Приступы станут чаще. Потом оно начнёт откликаться не только на Селесту или родовые печати, а на любой страх, любой спор, любое упоминание матери. Наследник будет слабеть.

— Сколько времени?

— Я не знаю.

— Честно.

Мастер сглотнул.

— Если судить по сегодняшней скорости — мало.

Элиана кивнула.

Вот и всё, что ей нужно было услышать. Не для решения даже. Для того, чтобы перестать надеяться на безопасный путь.

Арман смотрел на неё.

— Не смей соглашаться из чувства вины.

Она медленно подняла голову.

— Вины?

— За то, что ты из другого мира. За то, что оказалась здесь вместо прежней Элианы. За то, что Каэль выбрал тебя. За то, что моя мать написала эту записку. Не смей платить собой за то, что сделали мы.

В его голосе была злость. Но не на неё.

И это опять делало всё сложнее.

Элиана тихо сказала:

— Я не собираюсь умирать из благородства.

— Хорошо.

— И не собираюсь отдавать Каэля проклятию, потому что взрослые вокруг него слишком долго боялись последствий.

— Элиана…

— Я врач, Арман. В моём мире это не значит, что я бросаюсь в огонь ради красивой сцены. Это значит, что я смотрю на состояние ребёнка и выбираю меньшее зло. Сейчас меньшее зло — рискнуть под контролем, а не ждать, пока тень станет сильнее нас всех.

Он подошёл ближе.

— Я могу быть проводником.

Терион резко поднял голову.

— Милорд, это невозможно.

— Почему?

— Вы — источник родовой крови. Через вас проклятие может получить не выход, а силу.

Арман сжал челюсть.

— Тогда другой дракон.

— Любой дракон Вейров усилит связь.

— Терион?

— Я не тот, кому наследник доверяет сильнее страха. И не тот, кого искала ваша мать.

Арман повернулся к Элиане.

— Нет.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Это решаю не только я. И не только вы.

— Каэль ребёнок.

— Да. Поэтому мы не будем спрашивать у него: “Можно ли мне рисковать собой ради тебя?” Это жестоко. Но он уже выбрал, где ему безопаснее. И этот выбор вы обязаны уважать не только тогда, когда он удобен.

Арман резко отвернулся к окну.

В его плечах была такая напряжённая беспомощность, что Элиана на мгновение почти пожалела его. Почти. Потому что рядом в соседней комнате лежал мальчик, чья беспомощность была настоящей и не имела брони.

Подготовка к очищению заняла несколько часов.

Не потому, что требовалось много действий. Наоборот, Элиана настояла: ничего сложного, ничего лишнего, никаких закрытых магических знаков, которые она не понимает. Только то, что Терион мог объяснить простыми словами и что не усиливало приступы. Из комнаты вынесли всё серебряное, всё с гербами, все подарки из дворца, все вещи Селесты. Плотник, который так и остался у ворот, помог вынести старый стол в середину приёмной, чтобы вокруг было место. Мира застелила его простой чистой тканью. Нира принесла деревянного дракончика и положила так, чтобы Каэль мог видеть его, если испугается.

Люди с окраины, узнав, что наследнику хуже, не разошлись. Их не пустили внутрь, но они остались во дворе. Кто-то молча чинил калитку. Кто-то носил воду для уборки. Тая помогала Мире на кухне. Старик сидел у ворот и рассказывал внуку что-то тихое, чтобы тот не лез под ноги стражникам.

Старая лечебница жила.

Не как дворец, где каждый шаг означал положение.

Как дом, где всем было страшно, но никто не хотел уходить.

Селеста больше не стучала.

Это тревожило сильнее, чем если бы она кричала у ворот. Элиана знала: такая женщина не исчезает после поражения. Она просто ищет другой вход.

Перед началом Арман подошёл к ней в книжном кабинете, где она пыталась на несколько минут остаться одна и перечитать записи матери.

— Я хочу быть рядом.

— Вы будете.

— Не у двери. Рядом с ним.

Элиана закрыла книгу.

— Он ваш сын. Но если вы начнёте давить, спорить с Терионом или пугать Каэля своим страхом, я вас выгоню.

Арман посмотрел на неё почти устало.

— Из моей же борьбы за сына?

— Из моей лечебницы.

Он замолчал.

Потом неожиданно сказал:

— Мой дом стоял на золоте, власти и страхе. Твой — на дровах, хлебе и упрямых людях у ворот. Сегодня я впервые не уверен, какой из них крепче.

Элиана не ждала от него такой фразы. Она прозвучала не красиво, не как комплимент. Скорее как наблюдение человека, который обнаружил, что мир устроен не только вокруг его родовой башни.

— Этот дом ещё протекает в трёх местах, — сказала она.

— Я видел.

— И задняя калитка держится на честном слове.

— Её чинят.

— Не покупайте себе право быть здесь досками и крышей, милорд.

Он посмотрел на неё.

— Я не это хотел.

— Знаю. Поэтому предупреждаю сейчас.

Арман принял и это.

— Хорошо.

Пауза стала другой. Не мягкой. Но живой.

Он спросил:

— Тебе страшно?

Элиана хотела ответить привычно: нет. Или резко: не ваше дело. Но после всего, что они сказали в прошлой комнате, ложь выглядела бы мелкой и недостойной даже её злости.

— Да.

Его лицо изменилось.

— Тогда…

— Страх не всегда значит “не делать”. Иногда он значит “делать осторожнее”.

— В твоём мире тебя этому учили?

Она чуть улыбнулась. Без веселья.

— В моём мире этому учит первая ночь, когда от тебя зависит ребёнок, а ты понимаешь, что взрослая только по документам.

Арман долго смотрел на неё, будто пытался представить тот мир без драконов, но с такими же испуганными детьми.

— Лилия, — произнёс он тихо.

Имя ударило неожиданно.

Не потому что он сказал его грубо. Наоборот. Слишком осторожно. Как будто не хотел украсть последнее, что осталось ей от прежней жизни.

Элиана вздрогнула.

— Не при Каэле.

— Я знаю.

— И не часто.

— Почему?

Она отвела взгляд.

— Потому что если вы будете часто произносить это имя, я начну помнить, что у меня была другая жизнь. А сейчас мне нужно быть здесь.

Арман молчал.

Потом сказал:

— Хорошо, Элиана.

Она кивнула.

И впервые это имя в его голосе не прозвучало как клетка.

Каэля перенесли осторожно, без суеты. Он не плакал. Только держал деревянного дракончика и смотрел на Элиану. Тёмные линии на его шее стали заметнее, но после ухода Селесты не вспыхивали резкими волнами. Это давало надежду.

Терион встал у стола с книгой. Арман — рядом с сыном, без колец и знаков. Нира сидела у изголовья, готовая говорить с мальчиком, если он испугается. Мира стояла у двери, но Элиана знала: если понадобится, эта женщина пройдёт сквозь любого стражника.