Элиана посмотрела на мальчика.

Ребёнок был измучен, но не без сознания. Он уткнулся лицом в плечо матери и тихо хныкал, больше от усталости и страха, чем от боли. На его шее висел дешёвый защитный шнурок с мутным камешком, который едва заметно мерцал неприятным серым светом.

Элиана не стала делать выводов вслух. Сначала — не пугать мать.

— Как вас зовут?

— Тая.

— Заходите, Тая. Только без страха. Дом старый, но он не кусается.

Женщина недоверчиво посмотрела на неё, потом на сына. Выбор был виден на её лице: страх перед проклятым домом или страх за ребёнка. Победил второй.

В холле ещё не было чисто. Пыль лежала на стойке, под ногами скрипел мусор, в углу стояли сундуки Элианы. Но для первой помощи человеку не всегда нужен идеальный кабинет. Нужны руки, внимание и место, где его не стыдят за бедность.

— Мира, откройте ставни в той комнате, где меньше пыли. И принесите чистую ткань из нашего сундука.

Мира исчезла без лишних вопросов.

Тая стояла, не решаясь пройти дальше.

— Леди, у меня почти ничего нет. Я могу принести хлеб. Завтра. Или дрова, когда муж вернётся с пристани.

— Сначала ребёнок, потом дрова.

Женщина смотрела так, будто не понимала языка.

Элиана мягко провела их в бывший приёмный кабинет. Комната была холодной, но светлой. Мира уже отодвинула тяжёлую ткань с окна, и мутное дневное солнце легло на старый стол. Элиана попросила Таю посадить мальчика, не отнимая его резко от себя. Ребёнок сначала испугался, но, когда Элиана заговорила с ним тихо и просто, перестал отворачиваться.

Она не делала ничего чудесного. Не светила магией. Не произносила великих слов. Просто смотрела, слушала, задавала матери короткие вопросы, убирала лишнее, успокаивала. Когда коснулась дешёвого шнурка на шее мальчика, тот дёрнулся и заплакал громче.

— Где вы это взяли? — спросила она.

Тая побледнела.

— На рынке. Сказали, от сглаза. После него он будто спокойнее должен был стать.

Элиана встретилась взглядом с Мирой.

Слишком много вещей в этом мире называли защитой.

— Можно я сниму? — спросила она у мальчика, не у матери.

Он всхлипнул и спрятался в одеяло.

— Он боится чужих, — виновато сказала Тая.

— Я тоже сегодня боюсь чужих, — спокойно ответила Элиана. — Так что мы с ним почти договорились.

Мира тихо фыркнула у окна, но быстро сделала вид, что кашлянула.

Мальчик выглянул одним глазом.

— Больно не будет? — спросил он.

— Не должно. Но если станет неприятно, ты скажешь, и я остановлюсь.

Он подумал, серьёзно, по-детски сосредоточенно, потом кивнул.

Элиана сняла шнурок. Серое мерцание сразу потухло. Мальчик не исцелился чудом, не вскочил здоровым, но его плечи чуть опустились, а плач стал тише. Тая смотрела на это с открытым ртом.

— Он… он не кричит.

— Ему и так было страшно. А эта вещь, возможно, пугала ещё сильнее.

— Но продавец сказал…

— Продавцы часто говорят то, что помогает продать.

Тая вдруг заплакала. Тихо, беззвучно, так, будто стыдилась слёз сильнее бедности.

— Я хотела как лучше.

Элиана на мгновение увидела перед собой не просто женщину с окраины. Она увидела всех взрослых из детской Каэля — только без титулов, без серебряных печатей, без старейшин. Все они хотели “как лучше”. И именно этими словами иногда закрывали ребёнку рот, когда ему было больно.

— Я знаю, — сказала она. — Вы пришли. Это уже правильно.

Тая ушла через час, прижимая к себе уставшего, но спокойного мальчика. Оставила на стойке два маленьких яблока и так низко поклонилась, что Элиане стало неловко.

— Не надо так, — сказала она.

— Надо, леди. Вы не выгнали.

Когда дверь закрылась, Мира долго смотрела на яблоки.

— Первые деньги нашей лечебницы.

— Это не деньги.

— Для неё — больше.

Элиана взяла одно яблоко, покрутила в руке. Маленькое, с пятном на боку, совсем не похожее на дворцовую щедрость. И почему-то именно оно сделало дом чуть менее мёртвым.

— Нужно убрать холл, — сказала она. — Если придёт ещё кто-то, пусть не думают, что мы сами боимся здесь находиться.

Мира подняла брови.

— “Мы”?

— Вы же сами решили ехать со мной.

— Решила, — вздохнула служанка. — Только не думала, что в первый день вы откроете проклятую дверь в подвале, примете ребёнка и объявите войну пыли.

— Пыль хотя бы не улыбается, как Селеста.

Мира впервые рассмеялась по-настоящему.

Они работали до вечера.

Не героически. Не красиво. Обыкновенно. Отмывали стойку. Выносили сгнившие ткани. Открывали окна там, где рамы ещё держались. Отделяли целые вещи от бесполезных. Мира нашла в кладовой старое ведро, две щётки и ругалась на дом так тихо и обстоятельно, будто боялась обидеть только самые злые углы.

Элиана с каждым часом всё больше чувствовала тело. Болели плечи, спина, ладони, непривычные к такой работе. Но эта боль была лучше дворцовой. Она принадлежала ей. Не корсету, не унижению, не чужим взглядам. Её собственным движениям.

К вечеру пришёл второй.

Мужчина в форме городской стражи. Молодой, высокий, с лицом человека, который очень не хотел заходить в проклятый дом, но ещё меньше хотел идти к начальству в таком виде. Его рукав был разорван, на плече темнел след от магического всплеска — не страшный на вид, но болезненный. За ним стоял мальчишка-подмастерье и таращился на старую лечебницу с восторгом и ужасом.

— Мне сказали, тут принимают, — сказал стражник и тут же добавил: — Если нет, я уйду.

— Кто сказал? — спросила Элиана.

— Женщина с ребёнком. На рынке всем сказала.

Мира тихо произнесла за спиной:

— Быстро.

Элиана посмотрела на стражника.

— Заходите. Но если вы упадёте в обморок от страха перед пылью, поднимать вас будет некому.

Он моргнул, потом неожиданно усмехнулся.

— Я постараюсь держаться, леди.

С ним было проще. Он пытался шутить, чтобы не показывать боли, и постоянно извинялся за грязные сапоги. Элиана не делала ничего сложного и опасного. Осмотрела повреждённое место, убрала то, что мешало, попросила не размахивать рукой ради храбрости и дала ему посидеть, пока лицо перестало быть серым.

— Платы у меня нет, — сказал он, уже уходя. — Но я могу завтра принести дров. Тут у вас холодно, как в караульне после проверки.

— Дрова подойдут.

Он замялся у двери.

— Вы правда бывшая герцогиня Вейр?

Мира замерла.

Элиана спокойно вытерла руки о полотенце.

— Правда.

— А правда, что вы вцепились в наследника и не отдавали его лекарям?

— Нет.

Стражник кивнул, будто именно этого и ждал.

— Я так и сказал. Люди врут слишком красиво, когда правда им неизвестна.

Он ушёл, оставив после себя обещание дров и более ценную вещь — первый слух, который мог оказаться не против неё.

На следующий день пришла девочка.

Её привела бабушка — сухонькая, строгая, с корзиной в руках. Девочка прятала ладонь в переднике. На коже был след от магического ожога, полученного, как выяснилось, когда соседский мальчишка играл с дешёвым световым камнем. Бабушка не плакала, не умоляла, не называла дом проклятым. Только сказала:

— Если вы берёте яблоками и дровами, у меня есть ткань. Хорошая. Почти новая.

— Сначала посмотрю девочку, — ответила Элиана.

Девочка оказалась храбрее взрослых. Села на стул, вытянула руку и спросила:

— Вы правда жили во дворце?

— Правда.

— А почему ушли?

Мира за спиной резко закашлялась.

Элиана присела перед девочкой, чтобы не смотреть сверху вниз.

— Потому что иногда из очень большого дома нужно уйти, чтобы открыть свой.

Девочка подумала.

— Этот страшный.

— Значит, будем делать нестрашным.

— Я могу нарисовать цветы на стене?

Элиана посмотрела на закопчённую, облупившуюся стену кабинета. Потом на бабушку. Та поджала губы, но в глазах у неё мелькнуло облегчение.

— Можешь, — сказала Элиана. — Только не на той, что осыпается. Мира покажет.