В коридоре снова послышались голоса.

Элиана напряглась. Каэль не проснулся, но пальцы его дрогнули.

Арман поднялся и подошёл к двери. Открыл её не полностью — ровно настолько, чтобы стоявшие снаружи увидели его лицо.

— Наследник спит, — сказал он. — До моего распоряжения сюда не входит никто.

— Милорд, — донёсся голос лорда Рейвена, сухой и упрямый, — совет настаивает…

— Совет подождёт.

— Слухи уже вышли за пределы зала.

— Тогда пусть догоняют друг друга до утра.

— Леди Селеста считает, что бывшую герцогиню необходимо удалить из комнаты ради спокойствия ребёнка.

Элиана почувствовала, как внутри всё сжалось. Не от страха даже, от усталого раздражения. Селеста не теряла ни минуты.

Арман молчал несколько секунд.

— Леди Селеста может считать всё, что пожелает. Я уже распорядился.

— Но, милорд…

Дверь закрылась.

Не хлопнула. Просто закрылась, отрезав коридор с его шёпотом, старейшинами, лекарями, красивыми словами и грязными смыслами.

Арман остался у двери, положив ладонь на тёмное дерево. Элиана смотрела на его спину. Широкую, неподвижную, будто он удерживал не дверь, а целый дом, который этой ночью дал трещину.

— Вы не сможете держать их снаружи вечно, — сказала она.

— Мне хватит до утра.

— А утром?

Он повернулся.

— Утром будет совет.

— И что вы скажете? Что ваша бывшая жена осталась у постели наследника, потому что он назвал её матерью?

Арман резко посмотрел на кровать.

Каэль спал. Дыхание было неглубоким, но ровным. Элиана не хотела, чтобы он слышал ещё хоть одно взрослое слово.

Она осторожно высвободила руку. Мальчик поморщился, и она сразу вложила в его ладонь свою перчатку поглубже. Он сжал её и не проснулся.

Только после этого Элиана поднялась.

Ноги затекли. Пол на миг качнулся под ней, и она ухватилась за спинку кресла. Арман сделал движение к ней, но остановился прежде, чем успел коснуться. Хорошо. Если бы сейчас он поддержал её, она, наверное, не выдержала бы — не от слабости, а от абсурдности этой заботы после всего, что он сделал.

— Не надо, — сказала она.

— Я ещё ничего не сделал.

— Вот именно.

Он понял.

На его лице мелькнуло раздражение, но быстро погасло. Может быть, потому что в соседней комнате всё ещё стоял стол с теми вещами, от которых Каэлю становилось хуже. Может быть, потому что на постели лежал ребёнок, который попросил бывшую жену отца не уходить. А может быть, потому что даже у драконов бывают минуты, когда собственная правота перестаёт выглядеть такой безупречной.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он.

Элиана почти усмехнулась, но удержалась.

— В доме на окраине? Или здесь, пока меня не объявили опасной для наследника?

— Никто не объявит тебя опасной.

Она посмотрела на него внимательно.

— Вы правда в это верите?

Ответа не последовало.

Вот это было честно.

За дверью снова раздался негромкий стук. На этот раз другой — осторожный, почти виноватый.

Арман открыл дверь сам.

На пороге стоял Терион. Старший лекарь выглядел так, будто за этот час с него сняли несколько слоёв уверенности. В руках он держал тонкую папку и тёмную ткань, в которую, вероятно, завернули фигурку Селесты.

— Милорд, — он поклонился. — Предметы перенесли в малую печатную комнату. Я распорядился никого к ним не подпускать.

— Хорошо.

Терион помедлил.

— Наследник?

— Спит.

Лекарь попытался заглянуть в комнату, но Арман не отступил с порога.

— Без магии, — сказал он.

Терион сжал губы.

— Я понял, милорд.

Элиана заметила в его голосе обиду. И страх. И ещё — то, что могло стать полезным: профессиональное упрямство. Он хотел разобраться, потому что случившееся оскорбило не только его положение, но и его картину мира. Если направить это правильно, он мог бы искать правду. Если неправильно — станет врагом.

— Мастер Терион, — сказала она.

Лекарь перевёл на неё взгляд. Неохотно.

— Леди.

Слово “бывшая” он на этот раз не добавил. Маленькая перемена, но Элиана заметила.

— Когда вы проверите эти вещи, обратите внимание не только на родовую магию. Возможно, в них есть что-то, что откликается именно на знак Каэля.

— Я сам знаю, на что обращать внимание.

— Тогда обратите.

Арман посмотрел на неё сбоку, будто удивился, что она не стала спорить длиннее.

Терион поклонился, но перед уходом всё же задержался.

— Я должен сказать, милорд, что если совет потребует моего заключения, я не смогу скрыть: вмешательство леди Элианы изменило ход приступа.

Элиана почувствовала, как слова повисли между ними. Они могли звучать и как защита, и как обвинение.

— В какую сторону? — спросил Арман.

Терион посмотрел на спящего мальчика.

— Наследник жив. Дышит спокойнее. Остальное я буду изучать.

Он ушёл, оставив после себя странную, неловкую тишину.

Элиана села обратно в кресло. Теперь, когда опасность немного отступила, мысли стали цепляться за всё сразу. За разводные бумаги. За дом на окраине. За старейшин. За Селесту. За чужой знак. За то, что она всё ещё не знала, как оказалась здесь. За то, что в её прежнем мире, возможно, кто-то тоже сейчас стоит у её тела и не понимает, почему она не открывает глаза.

Она не позволила этой мысли развернуться.

Если сейчас подумать о себе, она рассыплется.

Поэтому она снова посмотрела на Каэля.

Мальчик спал, прижимая к груди её перчатку. Он был маленьким, слишком худым для своего возраста, и во сне его лицо казалось ещё младше. Никакой “наследник”. Просто ребёнок, которому было страшно.

— Почему он болен с рождения? — спросила Элиана тихо.

Арман не сел. Остался стоять у камина, где уже не горел яркий защитный огонь.

— Лекари говорили, что кровь Вейров слишком сильна для детского тела.

— Удобное объяснение.

— Осторожнее.

— Я устала быть осторожной в комнате, где ребёнка годами объясняли вместо того, чтобы слышать.

Он долго смотрел на неё. Потом отвёл взгляд.

— Его мать умерла вскоре после родов.

Элиана замерла.

Этого чужая память ей ещё не отдала.

— Настоящая мать Каэля?

— Да.

В голосе Армана не было нежности. Но и равнодушия не было. Скорее — закрытая дверь, за которой много лет никто не убирал осколки.

— Элиана знала её?

— Нет. Наш брак был заключён позже.

Это многое объясняло. Прежняя Элиана вошла в дом, где уже был ребёнок — больной, наследный, окружённый страхом, запретами и памятью о мёртвой женщине, с которой невозможно соперничать. Её сделали женой, но не дали стать матерью. Требовали родить нового наследника, но наказывали за привязанность к первому.

Элиана посмотрела на Каэля и почувствовала тяжёлую, почти безнадёжную жалость к женщине, чьё тело теперь было её телом. Как она выдерживала этот дом? Как долго пыталась быть нужной? Сколько раз её отталкивали от детской двери?

— Он называл её мамой? — тихо спросил Арман.

Элиана поняла не сразу.

— Прежнюю Элиану?

Арман кивнул.

Она закрыла глаза на мгновение, прислушиваясь к чужой памяти. Обрывки были туманными. Библиотека. Маленький мальчик под столом. Женский голос, шепчущий: “Нельзя, Каэль, если услышат…” Детская ладонь, спрятанная в складках платья. И слово — не “мама”, нет. Скорее попытка сказать, оборванная чьим-то шагом.

— Думаю, хотел, — сказала она. — Но ему не позволили.

Арман побледнел так резко, что это было заметно даже в полумраке.

— Кто?

— Не знаю.

Но они оба понимали: в доме Вейр слишком много людей считали, что знают, как правильно.

За окнами детской начало сереть. Ночь не прошла полностью, но отступала. И вместе с рассветом возвращался дворец — не комната с больным ребёнком, а огромный механизм из титулов, слухов, приказов и выгод.

В дверь снова постучали.

На этот раз Арман открыл резко.

Вошёл распорядитель с той самой папкой, только теперь к ней добавились ещё два свитка с печатями. Он поклонился Арману, затем Элиане, не поднимая глаз.