Мохов менял повязку грузчику с рожистым воспалением голени. Гаврила, непривычно трезвый и даже без похмелья, таскал ведра и все, что его попросят перетащить. Рыжик лежал у крыльца и лениво следил за воробьями с выражением морды «жизнь удалась». Обычное больничное утро. Ничего не предвещало неожиданностей (хотя неожиданности на то и неожиданности, чтобы произойти, когда о них ничего не предвещает).

Кулагин появился в ординаторской минут через двадцать после обхода. Он шел быстро, прижимая к груди сложенную газету. Лицо у него было такое, будто он нашел на мостовой кошелек с деньгами и теперь не знал, радоваться или пугаться.

— Александр Павлович, — сказал он с порога, — вы читали сегодняшний «Листок»?

Ляпнул, что называется, не подумавши. Вопрос из серии «А вы уже перестали пить коньяк по утрам?». Приличные люди «Петербургский листок» читать не должны… хотя почти все читают. Но так, как Кулагин, в открытую — об этом никто не признается. Молодец, Кулагин. Не стесняется своих недостатков. Нам, читающим бульварную прессу, когда нас никто не видит, до него далеко.

Беликов поднял голову от бумаг. Веденский сидел у окна и что-то писал. Лебедев стоял у шкафа с инструментами, затачивая карандаш.

— Нет, — невозмутимо сказал Беликов на неприличный вопрос. — А что?

Кулагин развернул газету и положил ее на стол перед старшим врачом. Заголовок был набран крупным шрифтом, я рассмотрел его даже со своего места. «СМЕРТЕЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ И ЧУДО НА ШПАЛЕРНОЙ»

Где-то я такой заголовок недавно видел. Дай-ка вспомню, где…

Беликов надел очки и стал читать. Веденский подошел и заглянул через плечо. Лебедев тоже подошел, вытирая руки.

Тишина стояла с минуту. Потом Беликов снял очки и положил их на стол.

— Интересно, — сказал он. — Весьма интересно.

— Там все про нас, — сказал Кулагин, не скрывая возбуждения. — Про отравление, про трубку, про то, как мы делали дыхание. И про управляющего, который закрывал задвижки.

— Откуда они узнали? — спросил Лебедев, будто размышляя вслух. Он взял газету у Беликова и стал перечитывать, шевеля губами.

Веденский молчал.

— А вот это хороший вопрос, — сказал Беликов. Он откинулся на спинку стула и сцепил пальцы на животе. — Очень хороший.

Лебедев хмыкнул.

— Хотя чего тут гадать. У этих газетчиков везде свои уши. Может, фельдшер с водопроводной станции рассказал. Может, кто-то из рабочих. Такие истории быстро расходятся.

— Быстро, — согласился Беликов. — Поразительно быстро.

Мне надо сидеть и молчать. Выражение лица нейтральное. Легкий интерес, не более. Вот так. Хорошо.

— И что теперь будет? — спросил Кулагин. — Нам это не повредит?

Беликов помолчал. Потом встал, подошел к окну и посмотрел во двор. Рыжик облаивал кота, забравшегося на поленницу.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Скажу одно. Как ни странно это прозвучит, но публикация в «Листке» может нам помочь.

— Помочь? — переспросил Веденский. — Вы серьезно?

— Вполне. Комиссия Хирургического общества сейчас решает судьбу нашего метода. Профессора привыкли заседать месяцами, не торопясь. Но когда о деле пишут газеты, когда об этом говорят в трактирах и на рынках, и какой-нибудь городской голова спрашивает за обедом: а правда ли, что наши врачи изобрели новый способ спасать людей, а академики его не пускают? Вот тогда им становится неуютно.

— Общественное мнение, — сказал Лебедев с усмешкой.

— Именно, — кивнул Беликов. — Времена сейчас такие. Общественное мнение просто так не выбросишь. Газеты читают все… и этот «Листок», будь он неладен. И министры, и генералы, и их жены. Особенно жены. Савельев и его комиссия могут игнорировать четыре успешных случая, но они не смогут игнорировать сто тысяч читателей, которые теперь знают, что метод существует и работает.

— А если Савельев решит, что мы сами подослали репортера? — спросил Веденский.

— Пусть решит, — сказал Беликов. — И докажет. Мы ничего не знаем. Репортеров не звали. В больницу никого из прессы не пускали.

Он посмотрел на меня, перевел глаза на Кулагина.

— Петр Андреевич, газету оставьте. Я хочу перечитать внимательнее.

Кулагин кивнул и вышел. Веденский подошел к окну. Лебедев ушел к больным. Беликов снова надел очки и углубился в чтение.

Вот и славно. Никто ничего не заподозрил. В статье не было ни имен, ни названия лечебницы (хотя все прекрасно поняли, куда повезли пострадавших). Только «врачи городской больницы» и «новый метод дыхания». Фельдшер с водопроводной станции мог рассказать репортеру все остальное. Версия Лебедева была безупречна. Лучше и не придумаешь.

Вышел из ординаторской и пошел в палату. А по дороге мелькнула мысль.

Трубка. Простой кусок резины с щитком. Стоит копейки. Делается за полчаса. Но ведь это техническое устройство. Его можно запатентовать. Не весь метод, метод не патентуется. Тройной прием, дыхание рот в рот, все это невозможно защитить юридически. Но саму трубку, ее конструкцию, геометрию S-образного изгиба и щиток-ограничитель… вот это как раз можно.

Привилегия. Так это сейчас называется. Получить привилегию на изобретение.

Это деньги. Если метод примут в армии, а его могут принять, потому что он прост, дешев, и, черт побери, нужен, если его примут во флоте и в земских больницах, каждому врачу понадобится такая трубка. Тысячи штук. Десятки тысяч. И с каждой трубки пойдут лицензионные отчисления. Не огромные, но постоянные.

С лекарствами так не получится. Патентовать лекарство — это затея безумно сложная и почти нереальная (во всяком случае, сейчас для меня). Патентуется лишь метод производства, а его можно обойти, слегка изменив технологию. Любой провизор возьмет рецепт, чуть переставит последовательность операций, добавит промежуточную стадию очистки или заменит растворитель, и формально это уже другой метод. С пенициллином, если до него когда-нибудь дойдет дело, мне будет невероятно сложно. Но трубка, это другое. Конструкция, чертеж, конкретная форма. Тут уже не обойдешь.

А деньги нужны. Даже не сколько на жизнь, мне сейчас на нее хватает. На дело. На оборудование, на реактивы, на все. На то, чтобы двигаться дальше.

Я перевязал двоих, проверил дренаж у грузчика. Потом пошел искать Веденского. Нашел его во дворе: он стоял у поленницы и задумчиво смотрел на Рыжика, который гонял голубя.

— Борис Михайлович, — сказал я. — Есть разговор.

— Слушаю, — ответил он.

— Хочу запатентовать трубку. Получить привилегию. Подать прошение в Комитет по техническим делам.

Веденский посмотрел на меня с интересом.

— Трубку? Хм, не слишком разбираюсь в этом… такое возможно?

— Вполне. Это техническое устройство определенной конструкции. Не метод лечения, а именно устройство. Анатомический S-образный изгиб, щиток-ограничитель, размеры и пропорции. Все это патентуется.

— И это даст деньги…

— Да. Если метод признают и начнут выпускать трубки для больниц и армии, с каждой единицы пойдут лицензионные отчисления. Небольшие, но при масштабе это приличная сумма.

Веденский помолчал.

— Логично, — сказал он. — И что от меня нужно?

— Хочу подать прошение вместе с вами. Как с соавтором.

Он качнул головой. Быстро, без раздумий.

— Нет. Вы сами.

— Почему?

— Потому что это нечестно, Вадим Александрович. Трубку придумали вы. Изготовили вы. Метод разработали вы. Все, что я сделал, это встал за кафедру и прочитал доклад. Потому что у вас нет диплома, а у меня есть. Вот и вся моя заслуга.

— Без вашего доклада метод лежал бы в ящике стола. И ни о каком возможном принятии его медициной речь бы и близко не шла.

— Пусть так. Но помощь и техническая привилегия — разные вещи. Соавторство я принял, потому что иначе было невозможно, без врачебного имени статью не напечатают и метод даже рассматривать не будут. Но патент… это собственность. Деньги. Такие же, как жалование. И я не буду ставить свое имя на то, что по справедливости целиком и полностью принадлежит другому человеку.