— А мы без цифр, — тихо сказал Кулагин.

— Мы без цифр, — подтвердил Беликов. — Два случая. Один пациент и одна собака. Это наша главная слабость, и они будут бить именно сюда. Наука любит статистику.

Он помолчал.

— Я возьму на себя основной разговор с Савельевым. Не перебивайте меня, когда я буду говорить. Когда вас спросят, отвечайте коротко и по существу. Никакой полемики, никаких лишних слов. Мы пришли не спорить, а показать.

На следующий день мы поехали. Беликов, Веденский и я.

Наша повозка довезла нас до Военно-медицинской академии за сорок минут. Веденский молчал всю дорогу, уставившись в одну точку. Беликов рассматривал дома за окном с таким видом, будто ехал на прогулку.

Теперь я входил через парадное, с официальным приглашением в кармане. Впрочем, приглашение было адресовано не мне, а Беликову с Веденским. Я шел как «соавтор метода». Не проболтаться бы, что я не врач. А то у парочки уважаемых членов комиссии инфаркт случится.

Малый конференц-зал находился на втором этаже, в конце длинного коридора с гулкими каменными полами. Высоченные потолки, лепнина, портреты в тяжелых рамах. Пирогов смотрел со стены прямо на входящих, и взгляд у него был такой, будто он точно знал, зачем мы пришли, и не одобрял.

Зал был невелик, но подавлял. Не размерами, а весом. Весом портретов, зеленого сукна на длинном столе, тишины, которая стояла здесь, как в церкви. Три кресла для нас были выставлены напротив стола, отдельно, как для подсудимых. Между нами и комиссией, не менее трех саженей голого паркета. Ну хоть не скамья, а кресла. А то бы точно как подсудимые.

…Мы сели. Веденский положил папку с бумагами на колени. Я держал сверток с трубками.

За столом сидели пятеро.

Савельев — во главе. Грузный, седой, с лицом, покрытым сеткой мелких морщин. Вицмундир с орденами, золотые пуговицы. Воплощение уходящего века. Все, чем была русская медицина в прошлом поколении, сидело сейчас в этом кресле и с подозрительностью смотрело на нас из-под тяжелых век.

Рядом с ним фон Зандер. Сухой, прямой, как циркуль. Тонкие губы сжаты в нитку. На нас он глядел так, как смотрят на пятно на белой скатерти. Чуть ли не с брезгливостью.

Дальше Щеглов. Плотный, румяный, с густыми бакенбардами. Снисходительная усмешка не сходила с его лица. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и постукивал пальцами по столу, как человек, которому скучно, но который готов развлечься.

Орлов. Моложавый, лет сорока, может, чуть старше. Нервный. Тонкие пальцы постоянно крутили карандаш. На столе перед ним лежала стопка исписанных листов. Приват-доцент новой школы, выращенный на физиологии и экспериментальном методе. Для него мир состоял из цифр, графиков и контрольных групп. Все остальное было «казуистикой».

И последний. Тихвинский. Лет пятидесяти возрастом. Анатом, прозектор. Тот, на кого мы рассчитывали. Он сидел с краю, слегка отстранившись от остальных, и рассматривал свои руки. Руки были крупные, с короткими пальцами. Казалось, что от него слегка доносится запах формалина.

Савельев откашлялся. Звук получился гулким в пустом зале.

— Господа, — начал он скрипучим голосом, каким обычно объявляют результаты экзаменов, и всегда неутешительные. — Комиссия ознакомилась с текстом статьи, представленной ординатором Веденским. Мы находим ее, несмотря на отсутствие длительных наблюдений, весьма дерзновенной.

Он сделал паузу. «Дерзновенной» было сказано так, что слово можно было понять двояко. То ли смелой, то ли наглой. По тону Савельева было непонятно.

Беликов поднялся. Как старший по должности среди нас троих, он имел право говорить первым.

— Ваше превосходительство. Господа члены Комиссии. Позвольте мне как заведующему лечебницей сказать несколько слов в защиту моих коллег. Метод, предложенный доктором Веденским и господином Дмитриевым, был проверен дважды. На пациенте с тяжелой травмой головы, и в ходе публичной демонстрации на подопытном животном. Оба раза результат был положительным. Я понимаю, что два случая — это немного. Но я прошу Комиссию рассмотреть физиологию, а не числа.

Савельев чуть наклонил голову.

— Благодарю вас, Александр Павлович. Мы именно за этим и собрались. Факты.

Он повернулся к Тихвинскому.

— Евгений Николаевич, прошу вас.

Тихвинский поднял глаза от своих рук. Достал из внутреннего кармана сюртука сложенный лист бумаги, развернул его и положил перед собой. Говорил он тихо, ровно, без выражения. Как читают протокол вскрытия.

— Господа. Вчерашнего дня я счел своим долгом лично спуститься в анатомический театр. Мы произвели опыт на трех свежих телах.

Веденский подался вперед на стуле.

— Я ввел зонд в трахею, имитируя ток воздуха, — продолжал Тихвинский. — При стандартном положении головы покойного зонд упирается в запавший корень языка. Проходимость дыхательных путей нулевая.

Он поднял глаза. Посмотрел прямо на меня.

— Однако когда я применил описанную вами мануальную механику, а именно запрокидывание головы с выведением нижней челюсти, произошло нечто поразительное. Подбородочно-язычная мышца натянулась, увлекая за собой корень языка. Просвет гортани открылся полностью. На всех трех телах. Без исключения.

Пауза. Тихвинский сложил лист и убрал его обратно.

— С анатомической точки зрения, господа, механика доктора Веденского работает безукоризненно.

Веденский сжал губы, сдерживая улыбку. Беликов смотрел на комиссию с выражением сдержанного, но несомненного торжества. Секунда. Две. Эх, сейчас бы встать и уйти, пока все хорошо.

Но фон Зандер уже поднимался из-за стола. Позвоночник у него был такой прямой, что казалось, он проглотил линейку.

— Анатомия, это, безусловно, прекрасно, коллега, — произнес он отчетливо, разделяя каждое слово. — Но мы лечим не трупы.

— Вы предлагаете дать этот… — фон Зандер брезгливо указал длинным сухим пальцем на сверток с трубками, лежавший у меня на коленях, — этот опаснейший водопроводный штуцер в руки земским врачам? Фельдшерам?

— Мы указали в статье, что вдувать нужно плавно, контролируя объем по подъему грудной клетки, — начал я.

— Вздор! — перебил Щеглов, подавшись вперед. Усмешка исчезла с его лица. — Вздор и опасная фантазия! В критической ситуации ваш уездный лекарь в панике начнет дуть в крестьянина изо всех сил! Подобно кузнечному меху! Вы понимаете, что он просто порвет легочную ткань? Разовьется острая эмфизема! А воздух, попавший в желудок? Больного немедленно вырвет, и он захлебнется собственными рвотными массами у вас на столе!

Он ткнул пальцем в нашу сторону.

— Вы даете необразованным людям орудие убийства, прикрываясь благими намерениями!

— Визуальный контроль, — попытался я вставить. — Если следить за поднятием грудной клетки и вдувать постепенно…

— Субъективный глазомер! — отрезал фон Зандер. — Никакого объективного критерия. Где предел? Сколько кубических дюймов воздуха допустимо? Каково предельное давление? Вы не знаете, и никто не знает. А между тем фельдшер где-нибудь под Саратовом, у которого из инструментов кулак и фляга со спиртом, получит вашу трубку и вашу статью и начнет эксперименты на живых людях.

В спор вступил Орлов. Он перестал крутить карандаш, выпрямился и заговорил.

— Оставим эмоции, господа. Перейдем к чистой науке. Коллеги, где ваша статистика?

— Мы спасли собаку после хлороформного синкопа и пациента с тяжелой черепно-мозговой травмой, — начал Веденский.

— Два случая! — Орлов пренебрежительно взмахнул карандашом. — Одна собака и один пациент. Для физиологии это казуистика. Пустое место. Где контрольные группы? Где посекундный график восстановления пульса? Где замеры газового состава крови? Где гарантия, что ваш пациент с пробитой головой не пришел бы в себя самостоятельно, без всякого вмешательства?

Веденский открыл рот и закрыл его. Что тут скажешь? Формально Орлов был прав. Два случая, это действительно ничто. Любой статистик плюнет на два случая и будет прав.