Заключение

Принимая во внимание исключительную простоту инструмента, его дешевизну и безопасность для врача, мы имеем честь рекомендовать применение мануального открытия дыхательных путей и изолирующей ротоглоточной трубки широким кругам земских, фабричных и военных врачей при всех случаях утопления, удушения и отравления вредными газами, когда жизнь больного требует немедленного доставления воздуха в легкие.

Через полтора часа закончили и даже напечатали на машинке. Секретарь Беликова Семен Яковлевич сделал это вообще чуть ли не за полминуты, бил по клавишам, как пулемет. Вот что такое опыт!

— Готово, — сказал он, передавая нам бумажки.

Мы отнесли рукопись Беликову. Тот прочел и править не стал.

— Годится. Хорошо. Поехали в гости к Владиславлеву.

Скоро у ворот лечебницы нас ждала больничная пролетка. Кучер бородатый и недовольный, держал поводья, ежась от осеннего ветра. Никуда ему явно не хотелось. Но придется! Беликов сел первым, за ним Веденский с папкой, перевязанной тесемкой, и я.

Ехали молча. Утро было пасмурное, тянуло сыростью с Невы. Пролетка дребезжала по булыжнику, подпрыгивая на каждой выбоине.

Редакция «Русского врача», к моему удивлению, располагалась на третьем этаже большого доходного дома на Бассейной улице. Парадная лестница, чистые перила, медная табличка у двери. Беликов позвонил. Открыл дворецкий и провел нас в приемную.

Я ожидал увидеть что-то вроде конторы, завешанной расписаниями и объявлениями с нервными бегающими журналистами. Вместо этого мы оказались в просторной, обставленной с тихой роскошью квартире. Толстые ковры глушили шаги. В воздухе стоял густой «запах чего-то очень дорогого». Табак, духи, и прочее. Однако! Кабинет Извекова и то был попроще.

Вдоль стен тянулись застекленные книжные шкафы, набитые комплектами европейских медицинских вестников. Корешки с готическим немецким шрифтом чередовались с французскими. На отдельном столике аккуратными стопками лежали последние номера «Lancet» и «Berliner klinische Wochenschrift».

За письменным столом в приемной сидел молодой человек лет двадцати пяти, в аккуратном сюртуке и с коротко стриженными волосами. Студент старших курсов медицинской академии или начинающий врач, который подрабатывал здесь вычиткой бумаг и приемом посетителей. Перед ним лежала стопка корректурных листов, испещренных красными пометками.

Увидев Беликова, секретарь поднялся.

— Александр Павлович? Добрый день.

— Добрый день. Доложите Сергею Васильевичу, что прибыл старший врач Тверской лечебницы Беликов.

Секретарь кивнул и исчез за массивной дубовой дверью и вернулся почти мгновенно.

— Сергей Васильевич просит вас пройти.

Кабинет главного редактора оказался большой комнатой с двумя окнами, выходившими во двор. Тяжелые портьеры, письменный стол орехового дерева, заваленный бумагами. На стене, между фотографиями Пирогова и Склифосовского, висел портрет покойного Боткина в массивной раме. Портрет государя отсутствовал. Наверное, первый кабинет, в котором я его не обнаружил. Не революционер ли часом уважаемый редактор, а⁈

Сергей Васильевич Владиславлев оказался плотным, седоватым человеком лет пятидесяти пяти, с круглым добродушным лицом и живыми глазами. На взъерошенного эсера не похож совершено… хорошо это или плохо — пока непонятно. Он вышел из-за стола навстречу Беликову и протянул ему руку.

— Александр Павлович! Какими судьбами? Давно вас не видел. Садитесь, прошу. Что привело ко мне?

С нами редактор поздоровался вежливо, но сдержанно. Двое незнакомых молодых людей в обществе старшего врача не вызывали у него особого интереса. Он указал на кресла вокруг низкого столика, и мы сели.

— Сергей Васильевич, я к вам по важному делу, — начал Беликов без предисловий. — Вчера на заседании Хирургического общества наш ординатор Борис Михайлович Веденский представил новый метод восстановления дыхания у пациентов с потерей сознания. Тройной прием для освобождения дыхательных путей и экспираторная вентиляция легких через специальный воздуховод.

— Слышал, слышал, — Владиславлев улыбнулся. — До меня дошли некоторые слухи. Весьма, хм, бурное было заседание?

— Бурное — не то слово, — согласился Беликов. — Мы провели демонстрацию на собаке под глубоким хлороформным наркозом. Полная остановка дыхания, успешная реанимация. Метод работает. Мы подготовили статью и хотим опубликовать ее у вас.

Беликов кивнул Веденскому. Тот развязал тесемку на папке и протянул рукопись редактору. Владиславлев взял ее, надел очки в тонкой золотой оправе и начал медленно и внимательно читать. Мы молчали. Веденский сидел, ссутулившись и направив взгляд в пол. Минуты, как это всегда бывает при ожидании, тянулись долго.

Наконец Владиславлев дочитал. Снял очки и аккуратно положил их поверх рукописи.

— Прекрасный слог, Борис Михайлович, — мягко сказал он. — Описание устройства вашей трубки весьма остроумно. И обоснование механизма убедительное.

Ишь ты. Мы с Веденским заметно повеселели.

— Стало быть, в ближайший номер? — спросил Беликов.

Владиславлев тяжело вздохнул. Выражение его лица изменилось. Добродушная улыбка сошла, уступив место чему-то осторожному, почти виноватому.

— Александр Павлович, вы ведь читали утренние газеты?

— Читал…

— Весь Петербург только и говорит о… хм… собачьем дыхании. — Владиславлев поморщился, произнеся это словосочетание. — Воздух сейчас слишком наэлектризован. Если наш журнал напечатает эту статью в воскресном номере, это будет выглядеть не как научное сообщение, а как наш ответ бульварному «Листку». Мы не можем опускаться до полемики с уличными писаками. Репутация издания, вы понимаете…

— Это факты, а не полемика! — произнес Веденский. Он подался вперед в кресле. — Собака выжила. Какое дело науке до того, что пишут бульварные газеты!

— В науке, молодой человек, — Владиславлев повернулся к нему, — факт становится истиной только после всесторонней проверки. Один случай на человеке и один на животном, это не доказательная база. Это наблюдение.

Веденский хотел возразить, но Беликов едва заметно качнул головой, и тот сжал челюсти.

— Я приму вашу рукопись, — продолжил Владиславлев. — Но по уставу журнала я обязан передать ее на рецензирование редакционной коллегии. Нужно запросить еще и мнение физиологов. Профессор Тарханов или кто-нибудь из его кафедры должен дать заключение о механизме газообмена при экспираторной вентиляции. На это уйдет… — он помолчал, подбирая слова, — скажем, месяца полтора-два. Может, быстрее. Тогда и газетная пена осядет, и мы напечатаем ваш труд в спокойной, достойной обстановке. Поверьте, так будет лучше для всех.

Беликов помолчал. Потом встал.

— Хорошо, Сергей Васильевич. Оставляем рукопись у вас.

— Разумеется. — Владиславлев тоже поднялся и протянул руку. — Я прослежу лично. Как только коллегия вынесет решение, немедленно вам сообщу.

Мы попрощались. В приемной секретарь выписал расписку о приеме рукописи и поставил на ней круглую печать редакции. Веденский сунул расписку в карман, не глядя.

На улице было сыро и серо. Егор Матвеевич ждал нас у подъезда, покуривая трубку на козлах. Мы забрались в пролетку. Некоторое время ехали молча.

— Как долго, — глухо сказал Веденский. — Два месяца.

— Или четыре, — спокойно ответил Беликов. — Будьте готовы ко всему. Но если назначенная хирургическим обществом комиссия одобрит метод, я снова поеду сюда. Разговаривать, узнавать и торопить. А пока будем ждать.

Пролетка повернула на Литейный. Беликов достал из кармана платок и протер очки.

— У вас есть два месяца на то, чтобы набрать статистику. Каждый случай применения метода в лечебнице, то есть каждый пациент с нарушением дыхания, все должно быть задокументировано. Их будет у нас очень немного, но каждый это будет уже кое-что. Чем больше случаев мы представим коллегии, тем труднее им будет отмахнуться.

Веденский кивнул. Лицо у него было уже усталое и весьма разочарованное.