Гарден, появившийся у прохода во двор, побледнел так, будто ему сообщили о конце света.

— Ваша светлость, посторонние работницы в мастерской клятв…

— Не посторонние, — перебила Элира. — Мои помощницы.

Тессия подняла подбородок.

Мирта, наоборот, побледнела, но книгу из рук не выпустила.

Рейнар посмотрел на управляющего.

— Они войдут. Их имена будут внесены в журнал. За каждую дверь, которую перед ними попробуют закрыть без моего приказа и без согласия мастера Арн, отвечать будете вы.

Гарден поклонился.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Элира не стала благодарить.

Она только посмотрела на Рейнара и сказала:

— Финальная примерка по-прежнему будет в месте, которое выберу я.

— Я дал слово.

— После пожара я проверяю все слова дважды.

— Проверяйте.

И в этом “проверяйте” уже не было прежнего раздражения. Было что-то иное. Усталое, тяжёлое, почти горькое. Он не просил доверия. Возможно, впервые понимал, что просить его сейчас было бы наглостью.

До рассвета они вернулись во дворец.

Мастерская клятв встретила Элиру ровным синим огнём и тишиной, которая после криков на улице казалась почти неправдоподобной. Белая основа лежала под печатью. Печать не была нарушена. Но когда Элира вошла, ткань едва заметно дрогнула в ларце, словно узнала не только её шаги, но и запах дыма на платье.

Тессия огляделась и присвистнула.

— Хорошо живут люди, которые говорят другим, что работа руками недостойна.

Мирта толкнула её локтем.

— Тише.

— Я тихо восхищаюсь лицемерием.

Элира раскрыла книгу Лиарны на нужной странице и положила рядом с основой. В мастерской были только они трое, Рейнар у двери и архивариус, которого подняли ещё раз, чтобы он засвидетельствовал перенос старой выкройки в текущий обрядовый журнал. Гарден остался за порогом. Элира настояла. После исчезнувшего челнока и пожара она больше не доверяла управляющему даже чистую воду для рук.

Работа началась с молчания.

Не торжественного, а сосредоточенного. Элира сняла верхний временный шов, проверила внутреннюю линию, нашла место, где раньше проявлялись знаки Корвэн и Арн. Ткань была чистой на вид, но стоило провести серебряным челноком вдоль внутреннего переплетения, как под белизной мелькнула чёрная тень. Не открытая, не явная. Она словно ждала, когда её замкнут.

— Видите? — спросила Элира у Рейнара.

Он стоял на расстоянии, которое она сама обозначила.

— Да.

— Не трогайте. И не зовите Селесту.

— Я не собирался.

Тессия, сидевшая с иглами у бокового стола, подняла на Элиру быстрый взгляд. Мирта раскладывала нитки по оттенкам белого, и руки у неё дрожали только первые минуты. Потом работа взяла своё: нити надо было разделить, старую книгу — удерживать открытой, записи — делать чётко.

Элира впервые за долгое время почувствовала не одиночество за рабочим столом.

Рядом были люди, которые не смотрели на неё как на бывшую жену, на проблему или на удобное подозрение. Мирта подавала ткань молча и точно. Тессия ругалась вполголоса на слишком капризное плетение, но её стежки ложились ровно. Архивариус записывал каждый этап с таким видом, будто понимал: сейчас создаётся не платье, а показание.

Рейнар молчал.

И это молчание не мешало.

Элира замечала его краем зрения. Он не уходил, не торопил, не вмешивался. Лишь иногда его взгляд задерживался на её руках дольше, чем требовала работа. Когда-то он, возможно, видел в этих руках только остаток ремесла, неподходящего для герцогини. Теперь смотрел иначе. Слишком поздно, слишком не вовремя, слишком мало, чтобы что-то исправить, но иначе.

К середине дня платье обрело форму.

Белая основа стала почти готовым нарядом. Высокий ворот подчёркивал шею, рукава лежали мягко, но строго, подол собирался в тяжёлую волну. Внешне это было платье будущей герцогини Вейр: достойное, светлое, с тонкой драконьей вязью по краю. Никто на балу не увидел бы, что внутри, под безупречной линией, спрятана сетка обличительных швов, сходящаяся у сердца и расходящаяся к рукавам.

Один участок остался незавершённым.

У правого рукава, там, где ткань должна была соприкоснуться с рукой Селесты во время прикосновения к родовому кубку. Маленький разрыв в рисунке, почти невидимый, но важный. Если Селеста чиста, родовой огонь замкнёт этот шов белым светом. Если нет — ткань покажет то, что она несёт в род.

— Вы оставили слабое место, — сказал Рейнар.

— Нет. Дверь.

— Для чего?

Элира подняла глаза от рукава.

— Для правды. Ей тоже нужно куда-то выйти.

Он посмотрел на платье. Потом на неё.

— Вы всегда так говорили о ткани?

— Не знаю.

— Прежняя Элира говорила. Но тише. Словно заранее извинялась, что знает больше тех, кто её слушает.

Элира задержала иглу над тканью.

Вот оно снова. Не обвинение, не приказ. Воспоминание.

Её собственное отношение к прежней хозяйке тела за эти дни стало странным. Сначала Элира думала о ней как о другой женщине, в чьём теле оказалась после своей смерти. Потом — как о тени, оставившей боль, память пальцев и незаконченное дело. Теперь же прежняя Элира всё чаще казалась не исчезнувшей, а спрятанной в каждом шве, который она делала. В каждом знании, которое всплывало в нужную минуту. В каждом отказе снова становиться удобной.

— Может быть, ей надоело извиняться, — сказала Элира.

Рейнар ответил не сразу.

— Я не видел, сколько в вас было работы. Видел только то, что мне объяснили как опасность.

— Удобное объяснение.

— Да.

Она не ожидала согласия.

И именно поэтому не нашла колкости сразу.

Тессия, которая явно слушала каждое слово, несмотря на вид занятой женщины, уронила катушку и слишком поспешно полезла за ней под стол. Мирта отвернулась к нитям. Архивариус вдруг стал записывать особенно усердно.

Элира вернулась к рукаву.

— Если вы хотите каяться, милорд, выберите момент, когда у меня в руках не будет иглы возле клятвенного шва.

— Я не каюсь.

— Тем лучше.

— Я смотрю.

Она всё же подняла глаза.

Рейнар стоял напротив, и усталость на его лице была уже не только от бессонной ночи и пожара. Он смотрел на неё так, будто пытался разглядеть женщину, которая семь лет была рядом и при этом оставалась для него почти невидимой. Не потому, что скрывалась. Потому что ему было удобнее не видеть.

— И что вы видите? — спросила Элира.

Он не ответил сразу. Возможно, искал привычную фразу. Возможно, впервые не хотел прятаться за ней.

— Человека, — сказал он наконец. — Не обязанность. Не ошибку Совета. Не бывшую жену, которая должна быть благодарна за остатки. Человека, которого я слишком долго называл трудностью, потому что так было легче не слушать.

В мастерской стало так тихо, что Элира услышала, как синий огонь в чаше мягко тронул воздух.

Ответить резко было бы проще.

Принять — опаснее.

Она опустила взгляд на ткань.

— Тогда не мешайте этому человеку работать.

Рейнар почти улыбнулся. Не радостно. Горько, но живо.

— Не буду.

Бал белых драконов начинался после заката.

К этому времени дворец успел превратиться в сияющую ловушку.

Элира увидела это, когда вышла из мастерской клятв вместе с Тессией и Миртой. Коридоры были украшены белыми лентами, серебряными чашами и тонкими огненными линиями, которые тянулись по стенам, словно родовой огонь сам указывал путь гостям. Из главного зала доносилась музыка — мягкая, торжественная, с низкими драконьими нотами, от которых камень под ногами едва заметно отзывался дрожью.

Весь дворец праздновал будущую свадьбу.

И лишь немногие знали, что в почти готовом свадебном платье оставлена незамкнутая дверь для правды.

Селеста пришла в мастерскую за час до выхода.

Не одна, конечно. С ней были две дамы, но Элира впустила только одну — пожилую, молчаливую, с пустыми руками. Светловолосую с зелёной лентой к дверям не подпустили. Та побледнела и попыталась возмутиться, но Рейнар, стоявший у входа, сказал лишь: