– У меня уже не двоится в глазах! – садясь на постели, выкрикнул он.

Новая группа врачей, громко топоча, окружила койку Йоссариана, чтобы проверить с помощью разнообразных приспособлений, не обманывают ли его глаза.

– Сколько вы видите пальцев? – подняв один палец, спросил их предводитель.

– Один.

– А теперь? – выставив еще один палец, спросил он.

– Один.

– Ну а теперь? – выставив еще восемь, спросил он.

– Один.

– Ему и правда лучше, – удостоверил предводитель, изумленно глянув на своих коллег. – Он видит все в единичном ложном свете, но у него перестало двоиться в глазах.

– И как раз вовремя, – заметил оставшийся в палате врач, когда остальные ушли. Это был торпедообразный дружелюбный человек с рыжеватой щетиной на щеках и пачкой сигарет в нагрудном кармане рубахи, которые он машинально курил одну за другой, небрежно привалившись к стене. – Потому что вас хотят повидать родственники. Нет-нет, не ваши родственники, успокойтесь, – с усмешкой добавил он. – Это мать, отец и брат того парня, который только что умер. Они приехали из Нью-Йорка, чтобы повидаться с умирающим, и вы, по-моему, самый подходящий для них человек.

– Про что это вы толкуете? – подозрительно спросил Йоссариан. – Я вроде бы пока не умираю.

– Как не умираете? – удивился врач. – Мы все потихоньку движемся к смерти. Другой дороги у нас нет.

– Они приехали повидаться со своим сыном, – уперся Йоссариан. – А вовсе не со мной.

– Им придется удовольствоваться тем, что у нас есть, – сказал врач. – Для медиков все умирающие одинаково хороши – или, если хотите, одинаково плохи. С научной точки зрения умирающие не отличаются друг от друга. У меня к вам предложение. Вы на несколько минут превращаетесь в их родственника, а я никому не говорю про ваше вранье насчет болей в печени.

– Вы знаете об этом? – отпрянув на своей койке, спросил Йоссариан.

– Разумеется, знаю. Не считайте нас дураками. – Врач добродушно хмыкнул и закурил очередную сигарету. – Ну можно ли предполагать, что вам поверят про боли в печени, когда вы лапаете при каждом удобном случае всех медсестер подряд? Нет, надо распрощаться с мыслями о сексе, если вы хотите убедить врачей, что у вас больная печень.

– Это дьявольски дорогая плата за жизнь. А почему, кстати, вы не выдали меня, догадавшись, что я притворяюсь?

– Да на кой черт мне вас выдавать? – с удивлением воскликнул врач. – Мы же все тут завязаны в общий узел притворства. Я всегда готов помочь путнику на дороге к спасению – если он готов отплатить мне тем же. Эти люди приехали издалека, и я не хотел бы, чтоб их труды пропали впустую. У меня, знаете ли, сентиментальная слабость к старикам.

– Но они приехали повидаться с сыном.

– И немного опоздали. А мы попытаемся им помочь, и возможно, они даже не заметят подмены.

– А вдруг они начнут плакать?

– Скорей всего, так и случится. Для этого они, в частности, и приехали. Но я буду стоять за дверью и, если почувствую, что вам невтерпеж, сразу же войду.

– Хотелось бы мне знать, кто из нас тут псих, – раздумчиво проговорил Йоссариан. – Ну а эти-то – зачем им, по-вашему, смотреть, как умирает их сын?

– Понятия не имею, – признался врач. – Все родственники этого хотят, и я никогда не понимал – зачем. А вам и понимать не к чему. От вас ведь просто требуется поумирать при них несколько минут, и дело с концом. Разве это трудно?

– Ладно, – сдался Йоссариан. – Если всего на несколько минут и вы обещаете стоять за дверью, то я согласен. – Он уже начал входить в роль. – А почему бы вам как следует меня не забинтовать для пущего эффекта? – спросил он.

– Прекрасная мысль, – одобрил врач.

Йоссариана укутали в бинты. Бригада санитаров укрепила на окнах жалюзи, и, когда их приспустили, в изоляторе воцарился тоскливый полумрак. Йоссариану вспомнилось, что не помешали бы цветы, и отряженный доктором санитар принес откуда-то два полуувядших букетика, которые затопили сумрачный изолятор пряным ароматом умирания. Йоссариан улегся на койку, и посетителям разрешили войти.

Они вошли на цыпочках, со смиренным и виноватым видом незваных гостей – сначала удрученные старики, а вслед за ними молодой и здоровенный, но хмурый матрос. Родители двигались бок о бок, с напряженными и парадными лицами, напоминая оживший семейный дагерротип, – гордые, маленькие, поблекшие, словно бы отлитые из тусклого металла и облаченные в почерневшие от времени одежды. Мать скорбно поджала тонкие губы, удлиненно-овальное лицо у нее было цветом в жженую умбру, а черные, гладко зачесанные назад и разделенные прямым пробором жесткие волосы – никаких парикмахерских ухищрений она явно не признавала – казались присыпанными золой из-за седины. Отец держался подчеркнуто прямо, и старомодный двубортный пиджак с подложенными плечами был ему узковат. Вокруг привычно прищуренных, обожженных солнцем глаз змеились у него мелкие морщинки, а большие пушистые усы на иссеченном крупными морщинами лице серебрились густой сединой. Маленький, но крепкий и кряжистый, он выглядел трагически скованным, когда одеревенело замер посреди изолятора с прижатой к лацканам пиджака черной фетровой шляпой в натруженных, старчески смуглых руках. Нужда и тяжкий труд наложили на обоих стариков свою уродливую печать. А молодой матрос приготовился к бою. Его белая бескозырка была залихватски сдвинута на ухо, он сжимал кулаки и злобно, затравленно озирался.

Все трое, войдя в комнату, на мгновение приостановились, а потом нерешительно и медленно, плечом к плечу и даже как бы в ногу, начали подступать похоронной шеренгой к койке. Приблизившись к ней вплотную, они молча уставились сверху вниз на Йоссариана. Настала надрывная, непереносимая тишина. Она мучительно длилась, и, чтобы хоть чем-нибудь ее нарушить, Йоссариан сдавленно кашлянул.

– Он жутко выглядит, – проговорил наконец старик.

– Ему худо, отец.

Старушка опустилась возле койки на стул и, будто от физической боли, стиснула на коленях заскорузлые, с венозными узлами пальцы.

– Джузеппе, – сказала она.

– Меня зовут Йоссариан, – сказал Йоссариан.

– Его зовут Йоссариан, мать. Ты узнаешь меня, Йоссариан? Я твой брат Джон. Ты ведь помнишь меня, Йоссариан?

– Конечно, помню, – сказал Йоссариан. – Ты мой брат Джон.

– Он узнал меня, отец! Он помнит, кто я такой. А это отец, Йоссариан. Поздоровайся с отцом.

– Здравствуй, отец, – сказал Йоссариан.

– Здравствуй, Джузеппе, – откликнулся отец.

– Его зовут Йоссариан, отец.

– Он жутко выглядит, – сказал отец. – На него страшно смотреть.

– Ему очень худо, отец. Доктор говорит, что он умирает.

– Мало ли кто чего говорит. Я сроду им, жуликам, не верил.

– Джузеппе! – в невыразимой муке сказала мать.

– Его зовут Йоссариан, мать. Она последнее время неважно соображает, что к чему. Ну а как тебя тут лечат, малыш? Взаправду хорошо?

– Взаправду хорошо, – эхом откликнулся Йоссариан.

– Вот и хорошо. Ты им не давай себя ущемлять. Ты здесь не хуже любого другого, даром что итальянец. У тебя тоже есть права.

Йоссариан сморгнул и закрыл глаза, чтобы не смотреть на своего брата Джона. Ему было нехорошо.

– Нет, вы посмотрите, как он жутко выглядит! – сказал отец.

– Джузеппе, – сказала мать.

– Его зовут Йоссариан, мать, – указал ей матрос. – Неужели трудно запомнить?

– Да мне все равно, – указал матросу Йоссариан. – Пусть называет меня Джузеппе.

– Джузеппе, – сказала она ему.

– Не унывай, Йоссариан, – сказал брат. – Все будет хорошо.

– Не унывай, мать, – сказал Йоссариан. – Все будет хорошо.

– А священник у тебя был? – осведомился брат.

– Был, – соврал Йоссариан, снова закрывая глаза.

– Это хорошо, – решил брат. – Пока ты получаешь все, что положено, жизнь катится как надо. А нам вот надо было аж из Нью-Йорка к тебе прикатить. Мы боялись, что не успеем.

– Чего не успеете?

– Увидеть тебя, пока ты не умер.