– Не лучше, – отрезал полковник. – Я специалист по менингитам и не уступлю своего больного всяким ретивым почечникам. За мною право первенства – я раньше всех поставил диагноз.

В конце концов, однако, врачи приняли совместное решение. Они решили, что им неясно, чем болен солдат, у которого двоится в глазах, и наложили на его соседей по палате двухнедельный карантин, а его самого перевели в изолятор.

День благодарения Йоссариан благополучно и бестревожно провел в госпитале. Ему не очень понравилось, что на обед им дали индейку, но индейка понравилась. Это был самый благонамеренный День благодарения в его жизни, и он дал обет всегда затворяться на этот день в госпиталь. А нарушил он свой обет на будущий год, коротая благодарственный праздник в гостиничном номере с женой лейтенанта Шайскопфа, на которой красовались по такому случаю солдатские браслеты Дори Даме и которая нравоучительно корила его за циничную неблагодарность, хотя считала себя последовательной атеисткой.

– Я не верую, быть может, еще тверже, чем ты, – с гордостью сказала она Йоссариану, – и, однако, чувствую, что мы должны ощущать благодарность, которую было бы глупо скрывать.

– А за что, собственно, я должен ощущать благодарность? – равнодушно отозвался Йоссариан. – Попробуй-ка приведи мне хоть один пример.

– Ну… – Жена лейтенанта Шайскопфа на мгновение задумалась, но сразу нашлась: – Например, за меня.

– Вот уж действительно, – глумливо сказал Йоссариан.

– Ты не благодарен за меня судьбе? – с удивлением вздернув брови, спросила она. И, сразу же нахмурившись, оскорбленно сказала: – А мне, между прочим, вовсе не обязательно с тобой спать. У меня в распоряжении целая рота курсантов моего мужа, и любой из них почтет за счастье спать с женой командира, чтобы получить дополнительный стимул к выполнению долга.

Йоссариан решил сменить тему разговора.

– Ты подменяешь тему разговора, – дипломатично сказал он. – Готов поспорить, что на каждое событие, за которое мне нужно быть благодарным, приходится по крайней мере два, которые можно только проклинать.

– Ты должен быть благодарен за меня.

– Я и благодарен, милая, не волнуйся. Но при этом я проклинаю потерю Дори Даме. А разве сотни других девушек и женщин, которых я увижу за свою короткую жизнь, но не смогу уложить к себе в постель, не адское проклятие для меня?

– Будь благодарен за хорошее здоровье.

– Которое обязательно испортится.

– Будь благодарен за жизнь.

– Которую неминуемо оборвет смерть.

– Все могло быть гораздо хуже! – пылко вскричала она.

– И в тысячу раз лучше! – горячо возразил он.

– У тебя всякий раз находится только одно возражение. А ты говорил про два.

– И не уверяй меня, – пропустив ее последние слова мимо ушей, наседал Йоссариан, – что пути Господни неисповедимы. Очень даже исповедимы. Он же постоянно над нами издевается. В эту сторону все его пути и ведут. А может, он и вообще про нас позабыл. Ведь если верить людям, то Бог у них – неуклюжий, бездарный, злобный, грубый, самодовольный и тщеславный плебей! Господи, ну можно ли преклоняться перед Всевышним, который в своем божественном произволении сотворил мир, где гниют зубы и текут из носа сопли? Что за извращенный и злоехидный рассудок обрек стариков на недержание кала? И зачем он создал боль?

– Боль? – победно подхватила жена лейтенанта Шайскопфа. – Боль человеку необходима. Как симптом болезни.

– А кто создал болезни? – подхватил в свою очередь Йоссариан. Он язвительно рассмеялся. – Да-да, боль нам дана по великому милосердию его. А почему б ему не снабдить нас вместо боли сигнальным колокольчиком? Или индивидуальным – для каждого человека – небесным хором? Или красно-синим сигнализатором из неоновых трубочек во лбу? Любой фабрикант музыкальных автоматов справился бы с этой пустяковой задачей без всякого труда. А почему не справился он?

– Люди выглядели бы очень глупо с красными трубочками во лбу.

– Зато они прекрасно выглядят, когда корчатся от боли или бессмысленно костенеют под наркозом, правда? Вот уж поистине вселенская бездарность! Просто диву даешься, как при его-то возможностях он исхитрился сотворить столь ничтожное безобразие вместо мира, – это же абсолютная сверхъестественная недееспособность! Он явно никогда не кормился своей работой. Да ни один уважающий себя работодатель не взял бы его даже на самую мизерную должность.

Жена лейтенанта Шайскопфа стала пепельно-серой и, зачарованно глядя ему в глаза, слушала его с боязливой тревогой.

– Ты бы лучше не говорил о нем так, – враждебно и укоризненно прошептала она. – Он ведь может тебя покарать.

– А то он меня не карает! – возмущенно фыркнул Йоссариан. – Мы не должны, знаешь ли, все ему спускать. Да-да, нельзя безвозмездно спускать наши горести. Когда-нибудь я обязательно потребую у него расплаты. И я даже знаю – когда. В Судный день. Вот-вот, именно тогда я окажусь достаточно близко, чтобы ухватить этого бездарного плебея за горло и…

– Прекрати! – взвизгнула жена лейтенанта Шайскопфа и принялась неумело колотить Йоссариана кулаками по голове. – Прекрати! Прекрати! Прекрати! – взвизгивала она.

Йоссариан прикрыл голову рукой, но она продолжала истерично колотить его по руке, и тогда, решительно ухватив ее за запястья, он потянул ее вниз, уложил рядом с собой и удивленно спросил:

– Да какого черта ты так взъерепенилась? – Ему даже стало ее немного жалко. – Я ведь думал, что ты и правда неверующая.

– Неверующая, – всхлипнула она и злобно разрыдалась. – Так ведь тот Бог, в которого я не верую, – он же хороший Бог, справедливый Бог, милосердный Бог, а не глупый и жестокий и гнусный, как у тебя.

Йоссариан расхохотался и отпустил ее.

– Давай-ка, милая, введем у нас свободу совести, – предложил он. – Пусть каждый не верит в такого Бога, какой ему нравится, ладно?

Это был самый неблагонамеренный День благодарения в его жизни, и он с удовольствием вспоминал теперь свой безмятежный карантин, который кончился, однако, через две недели отнюдь не безмятежно, потому что ему объявили, что он абсолютно здоров, и хотели отправить его на войну. Услышав эту ужасную новость, Йоссариан сел на кровати и пронзительно вскрикнул:

– У меня двоится в глазах!

Их палату опять захлестнула волна сумятицы. К Йоссариану торопливо сбежались из всех закоулков госпиталя врачи-специалисты и окружили его для срочного осмотра столь тесным кольцом, что он с неприязнью ощущал на коже влажное дыхание из низко склонившихся к нему носов. Специалисты стали совать свои носы ему и в уши, и в глаза, высвечивая их яркими лампами, принялись лупить его резиновыми молотками по пяткам и коленям, тыкали ему в ребра вибрационные вилки об одном зубе и показывали все, что попадалось им под руку, с самых разных сторон, чтобы проанализировать его периферийное зрение.

Предводителем этой бригады был величественный и внимательный джентльмен, который вдруг показал ему один палец и спросил:

– Сколько вы видите пальцев?

– Два, – ответил Йоссариан.

– А теперь? – спросил предводитель, показав ему два.

– Два, – ответил Йоссариан.

– Ну а теперь? – убрав пальцы, спросил предводитель.

– Два, – ответил Йоссариан.

– Он видит все в двойном ложном свете, – глубокомысленно заключил предводитель врачей.

Йоссариана укатили в изолятор, где уже лежал солдат, у которого двоилось в глазах, а на его соседей по палате наложили двухнедельный карантин.

– У меня двоится в глазах! – громко выкрикнул солдат, когда к нему вкатили Йоссариана.

– У меня двоится в глазах! – так же громко выкрикнул Йоссариан и незаметно для врачей подмигнул своему новому соседу.

– Стены! Стены! – закричал тот. – Отодвиньте стены!

– Стены! Стены! – закричал Йоссариан. – Отодвиньте стены!

Один из врачей сделал вид, что отодвигает стены.

– Достаточно? – заботливо спросил он.

Солдат, у которого двоилось в глазах, обессиленно кивнул и откинулся на подушку. Йоссариан тоже обессиленно кивнул и, когда врачи ушли, со смиренным восхищением оглядел талантливого соседа. Он понимал, что перед ним истинный мастер своего дела, достойный внимательного изучения и всемерного подражания. Ночью сосед Йоссариана умер, и Йоссариан решил, что подражать ему больше не стоит.