Несколько позднее, когда прекратили играть, Берт и Льют Дестен испортили адажио из «Патетической сонаты» Бетховена, импровизируя карикатурную пантомиму, немедленно окрещенную Диком «Влюбленные мямли» и до того уморительную, что Паола расхохоталась и бросила играть.

Общество расселось по-новому. Вейл, Рита, Бишоп и Дик засели за бридж; Доналду Уэйру пришлось уступить Паолу молодежи, явившейся за ней под предводительством Джереми Брэкстона, а Грэхем и О'Хэй уединились у окна.

Потом все хором, под аккомпанемент рояля, спели ряд гавайских песенок, а затем спела Паола; и Ивэн Грэхем облегченно подумал, что наконец-то нашел ее слабое место. «Она великолепная пианистка, наездница; конечно, она чудно ныряет и плавает, — говорил он себе, — но, несмотря на свою лебединую шею, точно созданную для пения, поет она отнюдь не прекрасно». Однако ему вскоре пришлось изменить свое мнение. Она пела, как настоящая замечательная певица, и оценить ее пение как слабое можно было лишь относительно. Большого голоса у нее не было, но это был голос нежный и сочный, проникнутый той же теплотой, которая придавала обаяние даже ее смеху. Особой силы не было, зато слух безупречен, в голосе — правдивость, подлинное художественное мастерство.

А тембр… Грэхем задумался. Это был голос такой мягкий, насыщенный богатством женской души, в нем чувствовалась сила могучего темперамента, но сила сдержанная — вот к чему пришел он по размышлении. Он не мог не надивиться ее умению соразмерять свое пение с возможностями голоса. Это было верхом искусства.

И машинально одобрительно кивая головой в ответ на лекцию о современной опере, которую ему читал О'Хэй, Грэхем задавал себе вопрос: возможно ли, что Паола Форрест, с таким совершенством сдерживающая свой темперамент в искусстве, с таким же совершенством сдерживает его и в более глубокой сфере чувства и страсти? Он не скрывал от себя, что в этом вопросе для него лично скрывается вызов, правда, пожалуй, порожденный любопытством, но только отчасти; за пределами его, много глубже, в тайниках сознания, вопрос этот был связан с чем-то первобытным, заложенным в каждом мужчине.

Ощущение такого вызова заставило его остановиться и осмотреть всю огромную комнату, от одного конца до другого, снизу доверху, до брусьев потолка, до воздушной галереи, увешанной трофеями, до самого Дика Форреста, хозяина всех этих материальных благ и мужа этой женщины, Дика Форреста, играющего в бридж с таким же воодушевлением, с каким он работал, оглашающего комнату громким смехом над каким-то промахом Риты. Грэхема не испугало его состояние. Он понимал, что за этим охватившим его чувством стоит женщина — Паола Форрест — великолепное обаятельное воплощение женственности. Она была необычайно пленительна. С момента того ошеломляющего впечатления, которое она произвела на него в бассейне, плывущая на огромном жеребце, она все больше захватывала его воображение. Он видел много женщин, и они наскучили ему своей посредственностью и однообразием. Встретить выходящую из ряда вон, исключительную, не похожую ни на какую другую женщину, для него было все равно, что найти громадный жемчуг в лагуне, где уже охотились многие поколения.

— Вы живы еще? Очень рада, — засмеялась Паола немного погодя.

Они с Льют уже собирались идти спать. Тут же составлялся новый квартет в бридж — должны были играть Эрнестина, Берт, Джереми Брэкстон и Грэхем, а О'Хэй и Бишоп углубились в новый спор.

— Право, этот ирландец очарователен, пока не садится на своего конька, — продолжала Паола.

— А конек его, по-видимому, музыка, — сказал Грэхем.

— В разговоре о музыке он несносен, — вмешалась Льют. — Это единственное, в чем он абсолютно ничего не смыслит. С ума можно сойти!

— Не беда, — успокоила ее Паола своим певучим голосом, — вы все будете отомщены. Дик только что шепнул мне, чтобы я назавтра пригласила философов. Вы же знаете, как они рассуждают о музыке. Для них музыкальный критик — их законная добыча.

— Терренс на днях говорил, что на эту дичь можно охотиться круглый год, — вставила Льют.

— Терренс и Аарон доведут его до запоя, — засмеялась Паола, предвкушая немало удовольствия. — А Дар-Хиал, единственный со своей теорией искусства, приложит ее к музыке, чтобы опровергнуть все первые и последние возражения своих собеседников. Он ни капельки не верит во все то, что говорит об этой своей пластике, да и вчера вечером он танцевал, конечно, не всерьез. Это просто его манера шутить. Он такой глубокий философ, что нужно же и ему как-нибудь развлекаться.

— А что, если О'Хэй опять зацепит Терренса? — пророчила Льют. — Я уже заранее представляю себе, как Терренс возьмет его под руку, поведет в Оленью комнату и подогреет свою аргументацию такой разнообразной выпивкой, какой О'Хэй еще никогда от роду не пробовал.

— А на следующий день О'Хэй почувствует себя весьма неважно, — продолжала заранее хохотать Паола.

— Я ему обязательно скажу, чтобы он так и сделал, — воскликнула Льют.

— Вы не думайте, что мы все так уж плохи, — защищалась Паола, обращаясь к Грэхему. — Это у нас в доме такой дух. Дику это нравится. Сам он постоянно придумывает шутки. Так он отдыхает. Я готова пари держать, что это Дик надоумил Льют уговорить Терренса повести О'Хэя в Оленью комнату. Сознайся, Льют!

— Что же, я готова признаться, — ответила Льют, тщательно обдумывая слова, — что моя идея была не единственной.

Тут к ним подошла Эрнестина и увела Грэхема со словами:

— Мы все вас ждем. Мы снимали карты, и вы мой партнер. К тому же Паоле хочется спать. Итак, прощайтесь и отпустите ее.

Паола ушла к себе в десять часов, но бридж продолжался до часу. Дик простился с Грэхемом у коридора, идущего к башне, и, по-братски обняв Эрнестину, собрался проводить свою хорошенькую свояченицу.

— Пару слов, Эрнестина, — сказал он перед тем, как проститься, открыто и дружески глядя своими серыми глазами, но голосом таким серьезным, что она сразу насторожилась.

— Ну, что же я опять наделала? — она надула губки и улыбнулась.

— Пока ничего, но лучше не начинай, не трави свое сердце. Ты еще ребенок — восемнадцать лет! К тому же прелестный ребенок, которого нельзя не полюбить, пожалуй, любой мужчина встрепенется, у любого сердце екнет. Но Ивэн Грэхем не «любой мужчина».

— Не беспокойтесь обо мне, — негодующе вспыхнула она.

— Все же послушай. В жизни каждой девушки наступает минута, когда в ее хорошенькой головке зажужжит пчела любви. Тут-то ей и нужно уберечься от ошибки и не полюбить неподходящего человека. Ты в Ивэна Грэхема еще не влюбилась и не влюбляйся. Вот все, что от тебя требуется. Он тебе не пара и вообще не для молоденьких. Он человек пожилой, виды видал и уж, наверное, успел позабыть о романической любви и переживаниях, он знает о них больше, чем ты узнаешь, проживи хоть с десяток жизней. Если он когда и женится снова…

— Снова? — перебила его Эрнестина.

— Он, милая моя, уже пятнадцать лет тому назад овдовел.

— Что же из этого? — спросила она его.

— А то, — продолжал Дик совершенно спокойно, — что он уже давно прожил свой юношеский роман и какой прекрасный роман! И то, что он за пятнадцать лет не женился вторично, значит…

— Что он еще не оправился от утраты? — опять прервала его Эрнестина. — Но это не доказывает…

— Значит, что ученический период юношеских романов он уже пережил, — невозмутимо продолжал Дик. — Ты только всмотрись в него и сразу поймешь, что не раз многие прекрасные женщины, умные, вполне зрелые, пытались покорить его сердце, затевали игры, рассчитанные на взаимные чувства, что требовало от него всей его твердости духа. Однако пока поймать его никому не удалось. Что же до молоденьких девушек, то ты сама знаешь, что к человеку такому выдающемуся их прибивается не одна стая. Ты все это обдумай и не давай воли своим чувствам. Не дашь своему сердцу воли — и его избавишь от ужасного опустошения.

Он взял ее руку в свою и ласково притянул к себе, обняв ее за плечи. Несколько минут длилось молчание, и Дик тщетно старался отгадать, о чем она думает.