— Потому, видите, — сказал лавочник, — если ваш не нашла работа, мой потеряла деньга.
И Мартин не мог ничего возразить на это. Как объяснить ему? Ведь это действительно противоречило деловому подходу. Нельзя же открывать кредит здоровому молодому парню из рабочих, который слишком ленив, чтобы работать.
— Ваш доставал работа, мой давал провизия, — говорил лавочник. — Нет работа, нет провизия. Такой дела. — И, чтобы доказать Мартину, что он действует исключительно из деловых соображений, а не из личной неприязни, лавочник добавлял:
— Заходи домой выпить — наша оставался друзья.
И Мартин отправился к нему, выпил с ним, чтобы показать, что он по-прежнему остается его другом, после чего лег спать без ужина.
Овощная лавка, в которой Мартин покупал овощи, принадлежала американцу, толком не разбиравшемуся в таких делах, и счет Мартина у него успел подняться до пяти долларов, прежде чем и здесь прекратили кредит. Булочник остановился на двух долларах, а мясник на четырех. Мартин подсчитал свои долги и пришел к заключению, что весь его кредит в целом мире равнялся четырнадцати долларам и восьмидесяти пяти центам. Он задолжал за свою пишущую машинку, но рассчитывал, что может пользоваться ею два месяца в кредит, что составит восемь долларов. Когда этот срок истечет, то весь его кредит окажется исчерпанным.
Последней его покупкой в овощной лавке был мешок картофеля, и в течение недели он ел один только картофель три раза в день. Случайные обеды у Рут помогали ему поддерживать свои силы, но при этом он испытывал танталовы муки, отказываясь от лишнего куска, ведь его аппетит всегда только возрастал из-за обилия расставленных перед ним блюд. Время от времени, мучаясь от стыда, он заходил к сестре в обеденное время и ел столько, сколько осмеливался, — во всяком случае больше, чем за столом у Морзов.
Он работал изо дня в день, и изо дня в день почтальон приносил ему отвергнутые рукописи. У него не было больше денег на марки, и рукописи скапливались под его столом. Настал момент, когда он сорок часов не прикасался к пище. Он не мог рассчитывать пообедать у Рут, потому что она уехала на две недели в гости в Сан-Рафаэль, а стыд мешал ему пойти к сестре. В довершение всех бед почтальон принес ему пять возвращенных рукописей. Тогда Мартин взял свое пальто и отвез его в Окленд. Он вернулся без пальто, но с пятью долларами в кармане. Он заплатил по доллару каждому из своих четырех поставщиков, и в кухне у него снова появилось жареное мясо с луком, кофе и большой горшок с черносливом. Пообедав, он уселся за свой письменный стол и закончил к полуночи статью, которую назвал «Сила ростовщичества». Переписав рукопись на машинке, он швырнул ее под стол, так как из пяти долларов у него ничего не осталось на марки.
Спустя некоторое время он заложил свои часы, а за ними велосипед. Сократив количество провизии, он употребил часть денег на марки и снова разослал все свои рукописи. Его произведения «для заработка» также принесли ему разочарование. Никто не желал покупать их. Он сравнивал их с теми, которые печатались в газетах, еженедельниках и дешевых журналах, и находил, что у него получалось гораздо лучше. Однако они не продавались. Затем он открыл, что большинство газет печатает в значительном количестве то, что называется «стереотипным материалом». Он разузнал адрес общества, поставлявшего этот материал, и послал туда свою работу. Но он получил ее обратно с печатным заявлением, уведомлявшим его, что весь нужный материал готовит штат сотрудников.
В одном из больших журналов для юношества он увидел целые столбцы происшествий и анекдотов. Он решил попытать счастья в этом направлении. Но посланные им заметки возвратились обратно. Впоследствии, когда это уже не имело для него значения, он узнал, что обыкновенно сами редакторы и их помощники готовят этот материал с целью дополнительного заработка. Сатирические еженедельники возвращали его шутки и юмористические стихи, но и другие его стихотворения, которые он писал для больших журналов, не находили там сбыта. Оставались еще мелкие рассказики для газет. Он знал, что может написать нечто лучшее, чем то, что обычно в них печаталось. И вот, раздобыв адреса двух газетных синдикатов, он засыпал их мелкими рассказами. Написав двадцать таких рассказов и не устроив ни одного из них, он перестал писать их. А между тем он изо дня в день читал такие рассказы в газетах и еженедельниках, — бесчисленное множество мелких рассказов, из которых ни один не мог сравниться с его собственными. В отчаянии он решил, что не может правильно судить о себе, потому что загипнотизирован тем, что пишет, и потому не может судить объективно о своих творениях.
Бесчеловечная издательская машина продолжала действовать все так же исправно. Мартин вкладывал марки в рукопись, опускал ее в почтовый ящик, а через три недели или самое позднее через месяц почтальон поднимался по лестнице и приносил ему его рукопись обратно. Наверное, там, на другом конце, не существовало живых, чувствующих издателей или редакторов, ничего, кроме огромного механизма и зубчатых колес, автоматически приводимых в действие. Он достиг той степени отчаяния, когда даже самое существование издателей стало казаться ему сомнительным. Он ни разу не видел ни единого признака их существования, и то, что все — решительно все — написанное им отвергалось без всякого суждения, как будто подтверждало предположение, что редакторы и издатели не что иное, как миф, выдуманный и поддерживаемый рассыльными, наборщиками и метранпажами.
Часы, которые Мартин проводил с Рут, были единственными счастливыми часами в его жизни. Однако и они были отравлены тревогой, более мучительной, чем та, которую он испытывал, когда не знал еще о ее любви, ибо теперь обладание ею было так же далеко от него, как и раньше. Он просил дать ему два года. Время шло, а он ничего не мог достигнуть. При этом он постоянно чувствовал, что она не одобряет его занятий. Она не говорила этого прямо, но косвенно давала ему понять это так ясно и определенно, что не могла бы выразить этого лучше и словами. В ней говорила не досада, а только неодобрение, хотя менее кроткие женщины, пожалуй, испытали бы досаду там, где она чувствовала лишь разочарование. Да и это разочарование, в сущности, объяснялось только тем, что человек, из которого она собиралась что-то вылепить, не поддавался ее стараниям. Вначале он показался ей, правда, довольно пластичным материалом, но затем стал проявлять упорство, отказываясь принять образ и подобие ее отца или мистера Бэтлера.
То, что в нем было великого и мощного, оставалось непонятным для нее. Этот человек, который так умел приспособляться к жизни в любых ее формах человеческого существования, казался ей необыкновенно упрямым и своевольным только потому, что она не могла переделать его так, чтоб он подошел к ее представлениям, единственным, которые она знала. Она не могла следовать за полетом его мыслей и принимала его умственное превосходство за заблуждение. Никто из окружающих не отличался более высоким, чем она, кругозором. Она всегда понимала своего отца, мать, своих братьев и Олни; поэтому когда она переставала понимать Мартина, то винила в этом его. Это была старая трагедия ограниченности, которая стремится руководить безграничным.
— Вы поклоняетесь тому, что принято, — сказал он ей однажды, когда они поспорили о Прапсе и Вандеруотере. — Я согласен, что это первейшие литературные критики Соединенных Штатов и что они очень хороши, когда надо ссылаться на авторитеты. Каждый школьный учитель в стране смотрит на Вандеруотера как на главу американской критики. Я прочел его, и он показался мне великолепнейшим образцом самодовольной бессодержательности. Да и Прапс не лучше, так что дальше их и подниматься некуда. Он зарабатывает больше всех остальных критиков Соединенных Штатов, хотя — да простит мне небо! — он совсем не критик. В Англии лучше понимают критику. Но суть в том, что в их произведениях звучит популярная нота и они умеют прекрасно, с чувством нравственного удовлетворения пользоваться ею. Их обзоры напоминают мне британское воскресенье с выступлениями популярных ораторов. Вот они именно такие ораторы. Они поддерживают ваших профессоров английского языка, а те в свою очередь поддерживают их. Но ни у одного из них никогда не зарождалось в голове хотя сколько-нибудь оригинальной мысли. Они знают только общепризнанное да, в сущности, и сами являются чем-то общепризнанным. Они легко поддаются влиянию, и установленное отпечатывается на них так же легко, как название пивного завода на бутылке. А функции их заключаются в том, чтобы вылавливать молодежь, посещающую университеты, и вытравливать у нее малейший проблеск оригинальности, накладывая и на них свою печать общепризнанного.
