Это будет главное в их будущей жизни. И перед его взором всегда вставала именно эта картина. Менялись лишь детали: иногда читал он, обняв одной рукой Рут, в то время как головка ее покоилась на его плече; в другой раз они вместе замирали над какой-нибудь прекрасной страницей. Но Рут также любила природу, и его щедрое воображение тотчас же меняло фон этой картины. То они читали в какой-нибудь закрытой долине с отвесными склонами, то на высоких горных лугах, то на низких серых песчаных дюнах, где у ног бушевали волны, то далеко, на вулканическом острове, где низвергались водопады, превращаясь в туман и достигая моря в виде облаков брызг, колебавшихся и трепетавших при малейшем ветерке. Но на первом плане, как владыки прекрасного, неизменно были он и Рут: они читали и делились впечатлениями, а в глубине, в туманной дымке где-то таились картины, показывающие, как труд способствовал успеху, а заработанные этим трудом деньги делали их свободными и независимыми.
— Я бы посоветовала моей девочке быть осторожной, — предостерегающе заметила однажды мать Рут.
— Я знаю, что ты хочешь сказать. Но это невозможно. Он не…
Рут покраснела: это была краска от смущения, вызванная тем, что она впервые заговорила о таких священных вещах с матерью, которая была для нее также священна.
— Не пара тебе? — закончила мать.
Рут кивнула головой.
— Я не хотела этого говорить, но это так. Он неотесан, груб, силен — слишком силен. У него нет…
Она запнулась и остановилась в нерешительности. Ей было непривычно говорить с матерью о подобных вещах. И мать снова закончила за нее мысль.
— У него сомнительное прошлое — ты это хотела сказать.
Снова Рут кивнула, и краска опять залила ее лицо.
— Да, именно это, — подтвердила она. — Это, конечно, не его вина, но он много…
— Видел в жизни грязи.
— Да, и это пугает меня. Иногда мне становится страшно, когда он так просто и легко рассказывает о том, что он делал прежде — как будто все это пустяки. Но ведь это не пустяки, правда?
Они сидели обнявшись. Когда Рут замолчала, мать погладила ее руку, ожидая, чтобы она заговорила снова.
— Но мне с ним очень интересно, — продолжала Рут. — Ведь он до некоторой степени мой ребенок. Да у меня впервые появился друг-мужчина. Не совсем друг, скорее и ребенок, и друг вместе. Подчас, когда он пугает меня, мне представляется, что это бульдог, с которым я играю, как некоторые девочки, а он натягивает цепочку, скалит зубы и грозит вырваться.
Мать снова подождала.
— Я думаю, что он и вправду интересует меня, только как… бульдог. В нем много хорошего, но много и такого, что было бы мне неприятно в… другом случае. Видишь, я уже думала. Он ругается, курит, пьет, он дрался на кулаках; знаешь, он сам рассказывал мне об этом и говорил даже, что любит такие вещи. В нем есть все то, чего не должно быть в мужчине… в мужчине, которого я хотела бы… иметь своим… мужем. Потом он слишком силен. Мой принц должен быть высоким, стройным и обязательно брюнетом — о, это будет грациозный очаровательный принц. Нет, не бойся, я не влюблюсь в Мартина Идена. Это было бы для меня большим несчастьем.
— Но я не это имела в виду, — схитрила миссис Морз. — Подумала ли ты о нем? Ты сама знаешь, как его трудно разгадать. Представь себе, что он влюбится в тебя.
— Но он уже влюблен! — воскликнула Рут.
— Этого следовало ожидать, — ласково сказала миссис Морз. — Может ли быть иначе с тем, кто знает тебя?
— Олни меня ненавидит! — горячо воскликнула Рут. — И я ненавижу Олни. Когда он где-нибудь поблизости, я чувствую себя как кошка. Я сознаю, что я просто противна ему, но даже когда у меня нет этого ощущения, он все же бывает мне противен. А с Мартином Иденом мне приятно. Никто еще не любил меня… таким образом, я хочу сказать. А это очень приятно быть любимой… вот так. Ты понимаешь, что я хочу сказать, мама, дорогая? Так чудесно чувствовать себя настоящей женщиной.
Она спрятала лицо на коленях матери и со вздохом прибавила:
— Ты, наверное, считаешь меня ужасной, я знаю, но я искренна и говорю то, что думаю.
Миссис Морз испытывала странную смесь радости и огорчения. Ее дитя, ее дочка-бакалавр искусств исчезла, и на ее месте была дочь-женщина. Опыт удался. Странный недочет в натуре Рут был восполнен и к тому же без опасности для нее и без необходимости расплаты. Этот грубый моряк сослужил службу, и, хотя Рут не влюбилась в него, он все же заставил ее почувствовать себя женщиной.
— Его руки дрожат, — признавалась Рут, все еще пряча от стыда лицо. — Это очень смешно и забавно, но мне все-таки становится жаль его. И когда его руки начинают слишком сильно дрожать, а глаза горят чересчур ярким блеском, я читаю ему наставления и указываю ему, что он идет неправильным путем. Но я знаю, что он боготворит меня. Его глаза и руки не лгут, и мысль об этом возвышает меня в собственных глазах — одна только мысль. Я чувствую, что обладаю чем-то таким, что принадлежит мне по праву, что делает меня похожей на остальных девушек… и… молодых женщин. Я сама знаю, что прежде я не была похожа на них, и знаю, что это тревожило тебя. Ты думала, что я ничего не вижу, но я все подмечала.
Мать и дочь переживали священные минуты, беседуя в сумерках. Их глаза были влажны. Рут — сама невинность и целомудрие, ее мать — воплощенное сочувствие, чуткость и доброжелательность.
— Он на четыре года моложе тебя, — сказала миссис Морз. — У него нет еще ни положения в свете, ни места, ни жалованья. Он непрактичен. Любя тебя, он должен был бы, во имя благоразумия, предпринять что-нибудь, что дало бы ему право жениться, а вместо этого он носится со своими рассказами и ребяческими мечтами. Боюсь, что Мартин Иден никогда не остепенится. Он не стремится к тому, чтобы добиться какого-то положения, взяться за настоящую, достойную мужчины работу, как это делали твой отец или все наши друзья, мистер Бэтлер, например. Я думаю, что он никогда не научится зарабатывать деньги, а этот мир так устроен, что деньги необходимы для того, чтобы быть счастливым в нем. О, я не говорю, конечно, об огромных богатствах, но все же нужно иметь достаточно средств, чтобы жить прилично и пользоваться комфортом. Он… он ничего не говорил тебе?
— Ни единого звука. Даже не пробовал. А если бы он попытался, я не позволила бы ему сделать это, потому что я ведь не люблю его.
— Я очень рада. Я не хотела бы, чтобы моя чистая и невинная девочка полюбила такого человека. На свете есть благородные люди, чистые, честные и мужественные. Подожди, пока ты встретишь кого-нибудь из них. Судьба столкнет тебя когда-нибудь с таким человеком, ты полюбишь его и будешь любима сама. Он сделает тебя счастливой, как сделал меня счастливой твой отец. И потом, есть еще одна вещь, о которой ты должна всегда помнить…
— О чем, мама?
— О детях, — проговорила миссис Морз мягким и тихим голосом.
— Я… я думала об этом, — созналась Рут, вспомнив нескромные мысли, преследовавшие ее, и на лице ее снова выступила краска стыда от того, что ей приходится говорить о подобных вещах.
— И вот когда думаешь о детях, то становится очевидным, что мистер Иден не пара для тебя, — с ударением продолжала миссис Морз. — У них должна быть чистая наследственность. А он, я боюсь, вряд ли сможет дать ее. Твой отец рассказывал мне о жизни моряков и… и ты понимаешь…
Рут, в знак согласия, сжала руку матери. Ей в самом деле казалось, будто она все понимает, хотя ей представлялось что-то очень смутное, отдаленное и страшное, что выходило за пределы ее воображения.
— Ты знаешь, я обо всем рассказываю тебе, — начала она. — Но только иногда ты должна спрашивать меня сама, вот как теперь. Я давно уже хотела поговорить с тобой, но не знала, как это сделать. Я знаю, что это ложный стыд… но ты все же можешь облегчить мне признание. Спрашивай же меня иногда сама, как сегодня, чтобы я могла высказаться. Ведь ты тоже женщина, мама, — радостно воскликнула Рут, когда они встали. Она схватила мать за руки и, всматриваясь в сумеречной полутьме в ее лицо, со странным удовольствием сознавала свое равенство с ней. — Я никогда не подумала бы так о тебе, если бы не этот разговор. Мне нужно было почувствовать себя женщиной, чтобы понять, что ты тоже женщина.
