— Вы… Фрона… Уэлз? — медленно произнес он. — А Джекоб Уэлз, значит, приходится вам батюшкой?
— Да, я дочь Джекоба Уэлза, к вашим услугам.
Он собрал губы, издал протяжный тихий свист в знак того, что понял, наконец, в чем дело, и перестал грести. — Перебирайтесь-ка опять на корму и не мочите больше ног, — скомандовал он, — а жестянку дайте мне.
— Разве я плохо работаю? — с негодованием спросила Фрона.
— Нет, работаете вы как следует, но… но вы…
— Та самая, какой я была прежде, чем вы узнали мою фамилию. Ну, беритесь-ка за весла — это ваше дело, а я займусь своим.
— О, вы-то справитесь! — пробормотал он в восхищении, снова нагибаясь над веслами. — Так, так, значит, Джекоб Уэлз приходится вам отцом. И как это я сразу не догадался!
Когда они добрались до кишащей людьми песчаной отмели, заваленной грудами самого разнообразного багажа, Фрона Уэлз задержалась на некоторое время, чтобы пожать руку своему перевозчику. И хотя пассажирки, с которыми Дэлу Бишопу приходилось до тех пор иметь дело, никогда не делали ничего подобного, он нашел такой поступок вполне естественным для дочери Джекоба Уэлза.
— Помните, что мой последний кусок будет всегда к вашим услугам, — сказал он, не выпуская ее руки.
— И последняя рубашка тоже, не забудьте, пожалуйста.
— Вы… вы прямо молодчага! — воскликнул он, в последний раз пожимая ей руку. — Право!
Короткая юбка не сковывала свободных движений, и она с удовольствием заметила, что избавилась от мелкой семенящей походки, к которой приучили ее городские тротуары. Теперь она шла свободным легким шагом, который вырабатывается на тропе и усваивается ценой долгих странствий и испытаний. Не один золотоискатель, жадно поглядывая на ее ноги, затянутые в серые гетры, разделял восхищение Дэла Бишопа. И не один из них, заглянув ей в лицо, старался сделать это еще раз, ибо это открытое лицо дышало искренней дружеской приветливостью, а глаза всегда светились улыбкой, готовой расцвести в любую минуту. И стоило заглянувшему улыбнуться, как глаза Фроны тотчас же отвечали ему смеющимся сиянием. Этот ласкающий свет отражал всю гамму настроений — он говорил о веселье, сочувствии, радости жизни, юморе и дополнял собою то, что зажигало его. Иногда он разливался по всему лицу, точно заря, предвещающая радостный восход, пока улыбка не начинала искриться на нем. Весь облик девушки дышал неизменным дружелюбием и искренностью.
Многое вызывало ее улыбку, когда она торопливо пробиралась сквозь толпу, сначала по песчаной отмели, а потом по плоскому берегу, направляясь к бревенчатому строению, на которое она указывала мистеру Терстону. Время, как ей казалось, повернуло вспять, и способы передвижения и перевозки снова вернулись к самому примитивному состоянию. Люди, всю свою жизнь не носившие ничего, кроме небольших пакетов, теперь превратились в носильщиков и грузчиков. Они больше не держались прямо, а подавались всем туловищем вперед и пригибали голову к земле. Спины превратились в седла для груза, и ссадины от ремней уже давали себя чувствовать. Люди пошатывались под непосильной ношей, и ноги их от усталости дрожали и выписывали мыслете,[128] словно все они были пьяны. И так продолжалось до наступления сумерек, когда носильщики вместе с грузом без сил падали тут же у дороги. Другие, торжествуя в душе, наваливали свое добро на двухколесные тележки и бодро подталкивали их вперед, пока на пути не вырастал первый огромный круглый валун — один из тех, которыми была усеяна дорога. Столкнувшись с этим препятствием, они устанавливали новые принципы путешествия по Аляске и, покончив с философской стороной вопроса, разгружали тележку или возвращались с ней обратно на берег, чтобы продать ее там за баснословную цену последнему высадившемуся с парохода. Новички, увешенные десятифунтовыми револьверами, патронами и охотничьими ножами, бодро пускались в путь по тропе и медленно сползали обратно, в отчаянии отбрасывая револьверы, патроны и ножи, так и сыпавшиеся дождем на землю. И так, задыхаясь и обливаясь потом, сыны Адама искупали первородный грех своего прародителя.
Этот бурно пульсирующий поток опьяненных жаждой золота людей слегка ошеломил Фрону, и толпы мятущихся чужаков на время как бы затмили родную картину и связанные с ней воспоминания. Даже давно знакомые особенности любимых мест показались ей вдруг странно чужими. Ничего как будто не изменилось, а между тем все стало новым. Здесь, по зеленой равнине, где она играла ребенком, пугаясь собственного голоса, который отражало эхо в ледниках, теперь беспрерывно проходили взад и вперед десятки тысяч людей. Они втаптывали в землю нежную зелень травы и бросали дерзкий вызов безмолвию скал. Там, впереди, шли десятки тысяч других алчущих золота людей, и по ту сторону Чилькута двигались еще и еще десятки тысяч. А позади, вдоль усеянного островками берега Аляски, вплоть до мыса Горн, спешили по волнам десятки тысяч оседлавших ветер и пар искателей счастья, стекавшихся сюда со всех концов земли. Река Дайя, как и прежде, бурно катила к морю свои воды, но девственные берега ее были осквернены грубой ногой человека. Волнующаяся цепь тянула намокшую бечеву и медленно поднимала ее вверх, таща за собою осевшие под тяжестью груза лодки. Воля человека боролась с волей реки, и люди смеялись над старой Дайей и вытаптывали ее берега, подготовляя путь для тех, кто следовал за ними.
Порог лавки был забит шумной толпой людей. Как часто Фрона перебегала через него когда-то и, прижавшись к притолке, с трепетом разглядывала незнакомую фигуру какого-нибудь случайно забредшего охотника или скупщика мехов. Там, где в прежние времена одно письмо, дожидавшееся адресата, считалось чуть ли не чудом, теперь — как она увидела, заглянув через окошко, — поднимались с пола до потолка целые груды писем. И все эти люди, толкавшиеся и шумевшие у дверей, являлись сюда за своей корреспонденцией. Перед складом у весов теснилась другая толпа. Индеец сбросил свою ношу на весы, белый владелец груза отметил вес в записной книжке, и на весы опустили следующий тюк. Весь багаж был увязан ремнями, так что носильщикам оставалось только взвалить его на спину и пуститься в тяжелый путь через Чилькут. Фрона подошла ближе. Ее заинтересовали нынешние цены за переноску груза. Она хорошо помнила, что во времена ее детства редкие золотоискатели и торговцы платили по шести сентов за фунт, что составляет сто двадцать долларов за тонну.
Новичок, груз которого взвешивали в этот момент, заглянул в свой путеводитель.
— Восемь сентов, — сказал он индейцу. В ответ раздался презрительный смех, и все индейцы закричали хором:
— Сорок сентов!
На лице новичка отразилось отчаяние, и он с тревогой стал оглядываться по сторонам. Заметив отблеск сочувствия в глазах Фроны, он тупо уставился на нее, поспешно подсчитывая в уме, сколько ему придется заплатить за переноску своего снаряжения, в три тонны весом, при цене сорок долларов за центнер.
— Две тысячи четыреста долларов за тридцать миль! — воскликнул он. — Что же мне делать?
Фрона пожала плечами.
— Соглашайтесь лучше на сорок сентов, — посоветовала она, — иначе они снимут свои ремни.
Он поблагодарил ее, но вместо того, чтобы последовать мудрому совету, начал торговаться. Один из индейцев, не долго думая, подошел к грузу и стал развязывать ремни. Новичок заколебался, но в тот момент, когда он готов был уже сдаться, носильщики подняли цену, требуя по сорок пять сентов за фунт.
По лицу бедняги расползлась жалкая улыбка, и он кивнул им в знак того, что соглашается. Но тут к группе подошел другой индеец и начал возбужденно шептаться с товарищами. Раздались крики ликования, и прежде чем новичок успел сообразить, в чем дело, индейцы поснимали свои ремни и ушли, распространяя по дороге радостную весть, что цена за переноску груза к озеру Линдерман поднялась до пятидесяти сентов.
Толпа перед лавкой вдруг заметно заволновалась. Люди возбужденно зашептались, и все глаза устремились на трех человек, спускавшихся к берегу по тропе. Эта троица с виду ничем не отличалась от прочих смертных, мужчины были плохо одеты, даже оборваны. В более культурной местности их подозрительный вид несомненно привлек бы внимание полицейского, который не колеблясь задержал бы их как бродяг.
