— Прикрытие, — сказал в эфире незнакомый голос. — Двадцать первый. Подходим.

— Поздно, двадцать первый, — ответил я. — Идите домой. Мы дойдём.

— Понял. Сопровождаем последние двадцать километров.

Я не возражал.

Беляев сел первым.

Жёстко — длинный выкат, машина пробежала далеко, к самой кромке полосы, и там отпустила вправо. Остановилась у самой травы. Я заходил вторым — увидел его машину косо у края, увидел Прокопенко уже бегущего к ней через траву. Анохин третьим. Гладков и Морозов за ним. Захаров последним.

Я зарулил, оставил мотор на холостом, пока Прокопенко не доберётся до семёрки — это не его очередь сейчас, его очередь у Беляева. Заглушил, вылез на плоскость, спрыгнул. Пошёл к машине Беляева быстрым шагом, не бегом.

Беляев сидел в кабине, навалившись на правый борт, чтоб не давить на левую сторону. Левое плечо у него было тёмное. По ремню под ним шла кровь к пряжке, и пряжка была чёрная. Он не говорил. Сознание было ясное — глаза смотрели на нас, на лица, понимали; но рука его левая висела вдоль борта и не слушалась.

Анохин уже был в кабине. Расстёгивал ремни. Прокопенко стоял на плоскости рядом, тихий, спокойный.

— Ремни режь, — сказал он Анохину. Тихо, как отдают ключ. — Не тяни.

Анохин достал лётный нож и резал. Беляев не двигался — позволял себя резать, не помогая, не мешая. Когда последний ремень отошёл, его подняли вдвоём — Анохин из кабины вверх, Прокопенко с плоскости перехватил под другую руку. Перенесли на плоскость, сели рядом с ним. Левая сторона гимнастёрки у Беляева была тёмная с боку и ниже — кровь успела пройти под ремень и на пояс.

Санитарная полуторка подъезжала с другой стороны полосы. Военфельдшер — рыжеватая щетина, без фуражки — спрыгнул у машины Беляева, бросил на плоскость брезент. Беляева переложили. Гимнастёрку фельдшер разрезал наискось от ворота, быстрым движением, не глядя. Глянул на плечо.

— Кость не задета, — сказал он, глядя в ткань. — Осколок сидит неглубоко. Лёгкое не задело. Поедем.

Прокопенко стоял рядом, тряпка в заднем кармане, ладони пустые.

Беляев перед тем, как его положили на брезент в кузове, повернул голову. Я был в двух шагах. Он смотрел на меня — не на Прокопенко, не на Анохина. На меня. Сказал тихо:

— Веди.

И мотнул подбородком — раз. Один раз, в сторону неба.

Полуторка тронулась. Я смотрел ей вслед, пока не скрылась за лесом.

На земле, где она стояла, остался тёмный след — от каблука Анохина и от каплей с пряжки Беляева. Прокопенко нагнулся и ладонью растёр землю. Не от каплей — просто чтоб не было видно. Распрямился, вытер ладонь о тряпку, сунул тряпку обратно в задний карман.

— Командир, — сказал он. — Семёрка цела.

— Спасибо, старшина.

Он пошёл к семёрке. Я остался стоять.

Захаров был метрах в пятнадцати, у своей восьмёрки. Не подошёл. Стоял там и смотрел на полуторку, которая уже не было видно. Шлемофон в руке. Я понял, что он не идёт сюда не потому, что не знает, надо ли — он всё знает, ему сказали. Он не идёт, потому что рассчитал: если подойдёт — его придётся куда-то деть, кому-то поручить, кто-то отвлечётся. А он не нужен сейчас никому. И это, может быть, был самый взрослый его поступок за месяц.

Я медленно пошёл к нему.

— Захаров.

— Так точно.

— Закругляйся. Зайди к Прокопенко, посмотри, что у тебя на восьмёрке. Потом в землянку.

— Понял, командир.

Я повернулся и пошёл в штабную землянку.

Трофимов был один. На столе перед ним лежал журнал боевой работы, открытый на сегодняшнем числе. Карандаш у него был в руке, но он не писал — держал.

— Сядь, — сказал он, не поднимая глаз.

Я сел. На лавку у стены, не за стол.

— Беляев?

— В санбат увезли. Военфельдшер сказал — кость не задета, осколок неглубоко. К ноябрю обещают вернуть.

— Кто стрелял?

— Пара «мессеров», сверху сзади по солнцу. Прошли по нему очередью и ушли. Вернулись, не открыли огня. Не повторили.

— Шестёрка.

— Все шесть сели. Один Беляев ранен. Машина его в строю — две пробоины в борту, плексиглас в трещинах, мотор живой. Технику дать.

— Прикрытие.

— Запоздали. Подошли на последних двадцати километрах.

Трофимов чуть наклонил голову.

— Цель.

— Поражена. Один проход, как заказывал. Гладков с Морозовым по артпозициям. Я с Захаровым по миномётам. Беляев с Анохиным по окопам. Машина Беляева работала по эрэсам до момента, потом — на отходе.

— Ты вёл.

— Я.

— С какой минуты.

— С момента, когда Беляев сказал «Веди». Прикрытие в это время отсутствовало в эфире. Шестёрка собралась, домой шла плотно. Захаров каждые пять минут на месте.

— Захаров.

— Угол держал. Заход не сорвал. После отхода доложил пять раз в эфир, минута в минуту. На посадке сел последним, не торопясь. К машине подошёл, в строй ко мне не полез.

— Морозов.

— По артпозициям с Гладковым. Не видел его в воздухе своими глазами — был занят другим. Гладков в эфире после удара передал «Готово», без поправок. Значит, отработали как ведущий с ведомым, без срывов.

Трофимов наклонил голову — неполный кивок, скорее короткое «учёл». Не улыбнулся, не похвалил.

— Прикрытие.

— Двадцать первый поднялся с туманного аэродрома. Подошли на последних двадцати километрах. Я их попросил уйти.

— Правильно. Если бы они догнали раньше — был бы другой расклад. Не догнали — нечего им у нас в эфире висеть. — Помолчал секунду. — С двадцать первым у меня будет разговор по своим каналам. Не твоё дело.

— Понял.

Трофимов помолчал. Большой палец у него прошёл по подбородку снизу вверх и опустился обратно на стол. Карандаш он положил поверх журнала, параллельно нижнему краю.

— Иди, — уронил он. — Сегодня в воздух больше никого не подниму. Сводку напишу сам.

— Есть.

Я встал. У двери остановился.

— Товарищ майор.

— Что.

— Беляев перед эвакуацией сказал «Веди». Это было — по шестёрке.

— Понял.

— Хорошо.

Я вышел. На улице был уже полдень — солнце стояло почти над лесом, тени короткие. Я постоял у входа в землянку секунду, потом пошёл в сторону столовой. Есть я не хотел, но Прокопенко учил меня в августе: «Командир, ты ешь, не думай. Голова потом скажет спасибо, не сейчас.» Я слушался Прокопенко. Я ел.

Дуся под навесом разлила мне кашу — не глядя на меня, как всегда. Поставила миску. Я сел и стал есть. Вокруг сидели ещё человек шесть — из третьей эскадрильи, которые сегодня не летали. Они говорили о чём-то своём, тихо, между собой. Никто меня не трогал.

Я доел и пошёл к семёрке. Не для дела — просто посмотреть. Прокопенко был там, под капотом. Заметил мой шаг, не поворачиваясь:

— Семёрка цела, командир. Машина Беляева у меня в работе. К утру в строю.

— К утру не нужно. Когда сможешь.

— К утру, — сказал он, и больше ничего.

Я пошёл к землянке.

Гармонь Жорка достал в восемь.

Я сидел на своей койке, в полусумерках землянки, и не делал ничего. Захаров писал в углу — выписывал что-то из лётной книжки в свой блокнот; писал медленно, по строчке. Морозов лежал лицом в потолок. Тихонов чистил сапог — у него один сапог разносился в подъёме, и он каждый вечер втирал в кожу что-то жёлтое, какой-то вазелин с табачной крошкой, рецепт его деда из Серпухова.

Жорка достал гармонь не из чехла — гармонь у него теперь стояла рядом с койкой, без чехла, со вчерашнего вечера. Вчера он первый раз с двадцать третьего вернулся к ней — играл «По долинам и по взгорьям» тихо, медленно, как колыбельную, после пяти дней молчания. Сегодня просто тронул — взял на колени. Поправил ремень на плече. Раздвинул мехи короткой пробой.

Звук вышел кривой, сипящий.

Жорка сжал мехи обратно, прижал ухом к деке. Послушал, как воздух идёт через клапан. Подкрутил какой-то винт у нижнего края, я не видел какой. Ещё раз тронул. Звук пошёл чище.

Сыграл одну ноту. Долгую, без вибрации, на нижнем регистре. Подержал.