Я перебирал варианты в уме.

Можно было написать про самокрутку. Про то, как он перед своим вылетом стоял у моего крыла, не у своего. Про южную «г» в его «командире». Про то, что он первым в полку начал так меня называть — раньше Прокопенко, раньше Беляева, раньше всех. Про то, как он погиб — почти выбрался, и не выбрался.

Ничего из этого не годилось.

Самокрутка — не для жены. Южная «г» — наш разговор, не её. Про то, как погиб, она не должна узнать так, одной строчкой, сухим почерком чужого человека. И «первым в полку начал так называть» — это про меня, не про него.

Должно было быть про него. И коротко.

Я перебирал ещё. Думал: что в нём было главное — то, что отделяет его от всех других, кого я успел узнать в этом полку? Не храбрость и не опыт — этого хватало во многих. У него было другое. Он держал. До последнего держал звено в воздухе, держал нас на земле, и держал слово «командир» так, как будто оно весит ровно столько, сколько весят люди под ним. Звал он этим словом не за чин и не за вылеты — он звал за то, что человек уже сделал шаг к нему, в это слово, даже если ещё не дошёл. Это было его.

Но и строка должна была быть. Не для неё одной. Для бумаги. Чтобы под формальным было живое — чтобы и она, и кто угодно другой, кто возьмёт лист в руки потом, понял: вёл его не штамп.

Я взял ручку, обмакнул перо, подержал над чернильницей, давая лишней капле стечь обратно. Написал строку. Один раз, без черновика, медленно, чтобы не дрогнуло.

«Степан Осипович держал нас до последнего и называл командирами даже тех, кто ещё только учился ими быть».

Поставил точку. Подержал ручку над листом ещё секунду, проверить, не размажется. Не размазалось.

Поднял глаза. Трофимов уже стоял рядом — я не услышал, когда он подошёл. Он наклонился, прочитал. Костяшки правой руки лежали на углу стола. Прочитал ещё раз — медленнее, второй раз, я видел по глазам.

Потом разогнул палец, сжал обратно, выпрямился.

— Так.

Взял ручку из моих пальцев, подписался ниже. «Командир 147 ШАП майор Трофимов». Закрыл колпачок. Промокнул лист сверху краем сухой газеты, лежавшей на углу, и сказал коротко, без интонации: «Иди».

Я встал. Дверь за собой закрыл осторожно. На улице было ещё светло, но солнце уже клонилось к лесу — лежало низко, тяжёлым красным куском, без облаков сверху, без облаков снизу. Я остановился у двери, дал себе минуту. Потом пошёл к стоянке.

Двадцать шестого августа, утром, мы поднялись на контроль района и тренировку заходов. Цель — старая немецкая позиция в десяти километрах западнее Ушаково, разбитая накануне нашей артиллерией. Земля там должна была быть свежевывороченной, ориентир по балке и по сгоревшему трактору на южном склоне. Ни огня в ответ, ни истребителей сопровождения — пустая работа, для глаза и для руки.

Беляев на брифинге сказал коротко:

— Пара Соколова — два захода по цели, имитация атаки, выход на восток. Я с Анохиным иду выше, тысяча двести, страхую. В работу не вмешиваюсь.

Захаров сидел рядом со мной за тумбочкой, держал планшет на коленях ровно — как в училище. Он записал: «Захар. Пара. Соколов. Имитация. Два захода. Выход 90°». Я ничего не записывал. Запоминал.

Поднялись в семь сорок. День без облаков, видимость дальняя — на западе хорошо просматривался лес и за лесом чёрные пятна сожжённых деревень. Дым уже не шёл, успели остыть. В кабине пахло прогретым металлом, маслом и чуть-чуть бензином от утренней дозаправки. Шлемофон в первые минуты после взлёта всегда на полтона глуше, чем потом, на высоте — пока уши не привыкнут к давлению.

Я выровнял на восьмистах, оглянулся налево. Захаров шёл правильно — по правой стороне, чуть позади, дистанция двадцать-двадцать пять метров. Машина у него была не новая, восьмёрка, с заплаткой на левой плоскости — заплатка отсюда не видна, но я знал, что она там. Нажал клавишу передатчика.

— Захар, дистанцию держи. Не подходи.

— Понял. — Голос в шлемофоне ровный. Чуть зажатый, но без тремора.

Беляев и Анохин шли выше — две тёмные точки на фоне светлого неба. По эфиру они не работали. Слушали меня.

Под нами шла Смоленщина — выжженная, в пятнах гарей и в петлях речек, которые на карте выглядели аккуратно, а с воздуха — как порванный шнурок. Лес местами доходил до самой полосы наших окопов, местами обрывался на километр, и тогда сверху видно было нашу пехоту: окопы, ходы сообщения, тёмные кляксы блиндажей. Мы шли своим — над своими, и это всегда давало внутри особый покой, который не описать тому, кто не летал на штурмовике первого года войны.

Балку я нашёл с третьего разворота — она была там, где должна, под лесом. Сгоревший трактор тоже был — чёрный, на боку, ниже балки метров на сто. Позиция за балкой выглядела жалко: воронки кучами, проволока в комьях земли, в одном месте — обломки лафета, торчащие наискось. Артиллерия наша поработала чисто.

Я нажал передатчик: «Захар. Заход с северо-запада. Угол тридцать. Без сброса. Снижение от шестисот». В шлемофоне коротко отозвалось «понял». Я довернул, ушёл на исходную. Вошёл в заход. Угол держал ровно, рукой не тряс. Балка пошла подо мной, потом позиция — я прошёл низко, метров с трёхсот, и вывел через дорогу на восток, плавно, без крена. Захаров шёл за мной правильно — я слышал его дыхание в шлемофоне между моими командами.

«Хорошо. Выход. Разворот через лево, сто восемьдесят, выходим на повтор», — сказал я в эфир и оглянулся. Захаров шёл за мной, но крен взял заметно круче моего — машину чуть закидывало.

— Захар. Не режь угол. Иди по моему развороту.

Он коротко ответил «понял» и выровнял. Через минуту мы снова были на исходной. «Заход второй, — сказал я. — Ниже не падать. Вывод раньше». Из шлемофона — ровное «понял».

Я пошёл первым. Тот же угол, тот же подход. На этот раз дал чуть длиннее проход над целью — секунды на полторы, чтобы он успел посмотреть. Вышел через дорогу, плавно. Оглянулся.

Захаров шёл правильно. Угол держал, крен не задирал. На выводе он начал тянуть ручку чуть позже, чем я, — но всё-таки начал раньше, чем в первом заходе. Это было видно по тому, как поднимался у него нос. Когда машина выравнивается у земли, нос идёт коротким, упругим движением — не плавно, как на высоте, а будто против воли металла, и по этому движению я с восьмисот метров читал, когда у ведомого дрогнуло, а когда нет. У Захарова нос дрогнул в правильную долю секунды.

«Хорошо. Возврат. По прямой на восток, потом разворот на полосу», — передал я. Беляев в эфире не появился ни разу за весь вылет.

Сели мы первыми. Захаров сел чуть жёстко — задний коснулся одновременно с передним, машину коротко тряхнуло. Но руление было ровное, в капонир встал чисто. Беляев и Анохин сели через две минуты — тихо, как и поднимались.

Я снял шлемофон, выбрался на крыло. Прокопенко уже был у машины — ходил вокруг, смотрел. Захаров спрыгнул со своего крыла раньше, чем подошёл его техник, и быстро, неровным шагом, направился к нам. Шёл и на ходу снимал шлемофон, лицо у него было серое, потное, и вместе с тем — упрямое.

Я спустился. Встал у нижней плоскости. Захаров остановился в двух шагах: «Товарищ лейтенант».

— Слушай, — сказал я и стал говорить коротко, не глядя на него прямо, — глядя на крыло. — Дистанцию держал хорошо. На развороте резал. Это плохо. Если сзади «мессер» — ты его подаришь. По крену иди за мной, не рисуй своё. Угол на заходе был ровный. Вывод во втором — раньше, чем в первом, это правильно. На третьем выводи ещё раньше. Посадка жёсткая. Завтра поработаем посадку. Понял?

— Понял, товарищ лейтенант.

Он сказал это ровно, по-уставному, и немного помолчал. Я уже отвернулся к Прокопенко, сказать про левый триммер, который во втором заходе не дотянулся до конца. И тогда Захаров за моей спиной сказал ещё одно слово.

— Командир.

Не как обращение, не как «товарищ лейтенант» — другое. Просто слово, поставленное в воздухе после паузы. Я не повернулся. Сказал в сторону Прокопенко: «Левый триммер сегодня недотянул. На втором заходе». Прокопенко отозвался от своего лючка коротко: «Гляну, командир».