Из-под двигателя вышло пламя — сначала бледное, потом яркое. Через секунду — вспышка оранжевая, белая в центре. Бензобаки.

Фигура у крыла дёрнулась. Поднялась на колено. Шагнула. И упала.

Я кружил ещё две секунды. На траве у машины никто не двигался. Над ним наша пехота уже бежала — двое от ближнего окопа, один от дороги. Я их видел. Они добегут.

Топливо у меня было на четверть бака. Оставшиеся машины уходили без меня.

— Соколов, веди.Это сказал Беляев. Сухо.— Понял. Курс восемьдесят.— Иду.

Я довернул семёрку. Поднял на четыреста. Группа была впереди, четыре машины. Я зашёл слева сзади.

Голос мой в эфире был такой же ровный, как у Павлюченко за десять минут до этого. Я слышал себя со стороны и удивлялся.

Дома сели через двадцать восемь минут.

Я сел последним. Семёрка пробежала по полосе ровно, я сбросил газ. Прокопенко уже шёл от капонира — широким спокойным шагом, тряпка в заднем кармане, ладони пустые.

Открыл фонарь. Принял парашютные ремни. Я выбрался через борт, снял шлемофон и положил на крыло. Воздух снаружи был мягче, чем казался изнутри: у земли уже подходил вечер, хотя по часам стояло всего девять с минутами.

— Командир, — сказал Прокопенко. Не спрашивал. — Степан Осипович?— Сел на брюхо у наших. Не вышел. — Я помолчал. — Машину осмотри.— Есть.

Прокопенко глянул на правую плоскость, потом на корень, потом снова на меня — и пошёл вокруг, не разворачиваясь спиной. На полпути остановился, шевельнул правой рукой у бедра. Мелко. Крест. Девятый раз за том. Я опять сделал вид, что не вижу.

Я взял парашют под правую руку и пошёл к штабной. Не переодевался. Полоса между стоянкой и штабной показалась длиннее, чем обычно — шагов на пятьдесят больше. На полпути встретился старшина роты с двумя бойцами, тащившими ящик с инструментом, — посторонились, я прошёл, не остановился.

По дороге я успел поймать себя на одном. Внутри было пусто — не радостно, не печально, не страшно, не зло. Совсем пусто. Не та пустота, что после переезда, и не та, что после долгой работы, когда тело просит сна. Какая-то третья. Я её знал по другой жизни — по тому первому полёту в качестве командира экипажа, когда я после посадки в Шереметьеве шёл по перрону и не мог вспомнить, шёл ли я по нему когда-то раньше или нет. Тогда мне было тридцать. Сейчас мне было двадцать. Возраст не помогал, оказалось. Эта пустота приходила всегда, когда между «я» и тем, что было снаружи, на минуту убирали стенку.

Шёл, не торопясь. Шаг ровный, плечи как полагается. По стенке в голове я уже знал, что мне сейчас докладывать, и в каком порядке. Это шло отдельно от пустоты, своим путём.

Трофимов был один за столом. Кожуховский на узле связи, его не было. Беляев вошёл следом, через минуту, сел у двери. Не вмешивался.

Я доложил. Цель накрыта. По батарее и складу — попадания. Потеря — Павлюченко. Подбит зенитным огнём на отходе, сел на брюхо в полосе нашего переднего края. После посадки машину добил истребитель. Лётчик выбрался из кабины, но от машины не отошёл. Оставшиеся пять машин вернулись. Командование группой на отходе принял по подтверждению капитана Беляева.

Трофимов слушал, не двигаясь. В конце — шрам над правой бровью один раз дёрнулся.

— Принял. — Помолчал. — Сидите, Соколов.

Я сел. Парашют поставил в угол.— Воду пейте.Кружка стояла на углу стола, эмалированная, с водой. Я взял. Рука не дрожала. Я сам удивился. Выпил половину. Холодная — Кожуховский, видно, только что принёс из колодца.

Я знал две вещи, пока пил.

Первая — что Степан Осипович умер в траве у горящей машины, и в этой смерти не было ни возвышенности, ни победы, ни того, что в сводках называется «героически»: была усталость, осколочная контузия, перегретый бензобак и тридцать секунд между «выбрался» и «упал». Я в этом был, как в воздухе, — без зазора между ним и мной.

Вторая — что шестое сентября Ельня будет наша. Я это знал. Не книжной строкой, не газетной, а ровно, как знаешь, в каком кармане у тебя кисет. Степан Осипович этого уже не узнает, но я узнаю — и буду знать, что он это начал.

Я не сказал ни первое, ни второе.

Это была единственная справка из будущего, которую я позволил себе за этот том. Внутренне, никому. Лимит истёк. Дальше — без неё.

— До завтра — ваша пара. Морозов с вами. Разбор после ужина.— Есть.— И вот что. — Трофимов разогнул и сжал пальцы у края стола. Жест был новый, я его не видел до сегодня. — Похоронную напишет Бурцев. Адрес у него есть. Если нужно — добавите от себя. Не сейчас. Через два дня.— Понял.— Идите.

Я встал. Парашют — с собой. У двери Трофимов сказал в спину «Соколов». Я обернулся. «Вы сделали что положено». Я молча вышел.

Беляев подождал, пока за Соколовым закроется дверь. Не встал сразу. Не сказал ничего.

Молодой. Двадцать лет. Голос ровный.

Степан Осипович сам подбирал ведомых. Он знал, кого ставит за собой. У Степана глаз был верный — на ведомого с первого вылета. Беляев это знал ещё с финской, когда они ходили в одной паре. Степан тогда сказал про новенького: «Ровный, командир. Не дёргается.» Через две недели тот новенький умер — но не от того, что дёрнулся, а от того, что сел там, где не было полосы. Степан это запомнил, и всегда после этого выбирал ведомых сам, потому что понимал, что глаз надо держать на двоих сразу — на сегодняшнего и на завтрашнего, а Степану на это глаза хватало.

В последний месяц Степан выбрал Соколова. Не сразу — после того, как ГГ вернулся из санбата, после первого вылета на Березину, после восемнадцатого, когда Соколов сделал то, что сделал, а потом никому не рассказывал, как он это сделал. Степан подошёл к Беляеву в начале августа и сказал коротко: «Ставь его за мной.» Беляев ставил. Степан с ним отработал четыре больших вылета. Сегодня — пятый. Этого Степан, видимо, уже не успел рассказать ГГ — то, что рассказал бы после двадцать пятого, когда между ними была бы шестая совместная работа.

Беляев заметил, как Соколов клал парашют у двери: правая рука дважды разогнулась-сжалась. Не сразу — после доклада, на воду, на «сидите». Маленький жест.

Не каменный. Держится.

— Андрей Николаевич.— Скажи.— Значит, с завтра — две пары. Одну веду я. Вторую — Соколов. Если доживёт до зимы, будет звено.

Трофимов услышал. Один раз — глаза в стол, потом снова на Беляева.

— Скажу ему завтра, — добавил Беляев. — Сегодня пусть остынет.

Расправил пальцы на ремне. Большой палец на пряжке. Встал.

В дверях, уже выходя, он подумал ещё одно — про себя, не вслух. Степан Осипович правильно подобрал. Ровный, не дёргается. Если доживёт до зимы — звено, а к весне — может быть, замкомэски. Беляеву к декабрю нужен будет рядом человек, потому что одному всё это вытянуть нельзя.

Он не сказал это Трофимову. Скажет позже, когда станет понятно само.

Я вышел из штабной, пересёк полосу, дошёл до землянки 1-й эскадрильи. По дороге увидел Прокопенко — он был у семёрки, в капоте. Я не подошёл.

В землянке было тихо. Гладков лежал на койке, руки под затылок. Гармонь в чехле в изножье — не достал. На моё «здорово» не ответил. Потом, не глядя:

— Командир.— Жорка.

Помолчал. «Степан Осипович самокрутку всегда долго крутил, — сказал он тише, чем обычно. — Я сегодня попробовал быстро. Не выходит». И всё.

Морозов сидел у стола, чистил пистолет — каждое движение отдельно, как первый тренаж в училище. Затвор. Рамка. Возвратная пружина. Тряпочка через ствол. Собрал, проверил вхолостую, убрал в кобуру. Не сказал ни слова за весь чистильный круг.

Захаров стоял у двери, не садился, не знал, как. Гимнастёрка ровная, кубари свежие.

— Сядь рядом, — сказал я. — Утром расскажу про подход на цель.

Он сел. Серьёзный, как на присяге. Я почувствовал — это, наверное, моя первая инструктивная фраза младшему лётчику в этой жизни. Я её сказал, не подумав, и она получилась короткой и правильной. Может быть, тело знало раньше головы.

Я вышел. Под входом в землянку стоял ящик из-под боезапаса. Сел на ящик. Достал кисет Павлюченко из нагрудного кармана. Кисет был мягкий, потёртый, с одной починенной лямкой — Степан Осипович сам пришивал, неровно, мужской рукой. Я открыл, взял щепоть. Скрутил самокрутку — медленно, как Степан Осипович скручивал, постоянно стоя где-то рядом со своей машиной. Не выходило быстро. И не надо было быстро.